46. Андрющенко Денис. Теория поля Курта Левина. 2014.

Мы договорились так: сначала доклад, потом вопросы. Мне радостно, что получилось прийти, потому что у нас здесь запланировано девять семинаров по теории поля, и у меня есть возможность не торопиться и спокойно изложить то, что я знаю и что могу.

Для меня теория поля одновременно и простая, и сложная. Если попытаться ее упростить, то ее можно свести к трем базовым тезисам. Первый тезис очень простой: влияние ситуации на человека объективно гораздо сильнее, чем мы себе представляем, когда пытаемся объяснить его поведение и чувства.

Я когда сюда бежал, вспомнил один эксперимент, который как раз иллюстрирует власть ситуации, могущество поля ситуации. Начинающих священников, которые шли на свою первую проповедь по притче о добром самаритянине, то есть по программе о милосердии и о том, что нужно помогать, разделили на две группы и поставили в разные условия. Одной группе сказали: вы уже опаздываете, буквально сейчас, быстрее. Второй группе сказали: времени достаточно, можете идти спокойно.

Дальше на пути и тех, и других возникала одинаковая ситуация: в некотором ограниченном проходе падал человек. Не бомжеватого вида, не алкогольного, а совершенно нормальный, интеллигентный человек — ему становилось плохо. После этого считали процент людей, которые пришли на помощь, в первой и во второй группе. В группе, где говорили «быстрее, вы опаздываете», помогли около 20 процентов. В группе, где говорили «идите спокойно», помогли около 68–70 процентов. То есть вроде бы небольшое изменение в поле, в ситуации, при том что у людей заранее есть установка — они только что готовились говорить о добром самаритянине, у них есть внутреннее намерение. Но эксперимент очень наглядно показывает, насколько сильно влияние ситуации и насколько мы иногда переоцениваем влияние установки.

Для терапии это базовый тезис. Потому что когда мы думаем о себе, мы чаще объясняем свои чувства и поведение обстоятельствами. А когда думаем о другом, мы объясняем его поведение характером, бессознательным, внутренними установками. И очень часто причиной задержек в терапевтическом развитии, в терапевтических отношениях и в работе оказывается фундаментальная ошибка атрибуции. Мы приписываем клиенту, что он сопротивляется из-за своих «пограничностей», «нарциссичностей», «невротичности» и так далее, а себя видим как того, кто просто «реагирует на перенос», у кого «контрперенос», «контакт с переносом». Это и есть первый тезис: ситуация влияет на поведение других людей гораздо больше, чем мы себе думаем. И справедливо обратное: когда мы думаем о своем собственном поведении, влияние ситуации нам кажется гораздо больше, чем оно есть на самом деле. Это старая тема про ответственность.

Второй тезис: ситуация влияет не сама по себе, как это думали ранние бихевиалисты, а только как субъективно пережитая, субъективно осмысленная и субъективно интерпретированная ситуация. То есть первое — власть ситуации, второе — власть субъективной интерпретации, субъективного восприятия ситуации. Это дает много возможностей для объяснения непростых для терапии феноменов, например беспомощности, или устойчивого, рационального на вид поведения, как в детско-родительской терапии, когда родители устойчиво, невзирая на увещевания медиков, не дают детям витамины или не делают какие-то простые важные вещи.

Третий тезис, наиболее разработанный среди терапевтов и тех, кто думает о практической работе: важные для нас ситуации представляют собой системно напряженные системы, находящиеся в напряженном равновесии. Иногда это равновесие устроено так, что сколько усилий мы ни прикладываем «в одну сторону», возникает противодействие, равное воздействию. А иногда малюсенькое изменение какой-то детали в этой напряженной системе приводит к глобальным, иногда катастрофическим по масштабу изменениям.

Приведу пример из нашей работы с одной семейной парой. У них были проблемы с сексуальными отношениями и с уважением. Все было сильно завязано на уважение: они обвиняли друг друга в том, что она его недостаточно уважает, а он ее недостаточно замечает и вообще любит. На фоне этого — хроническая усталость и проблемы с сексом. Мы выявили в поле один важный элемент — тумбочку. Деньгами в этой семье распоряжалась тумбочка: он приходил и клал деньги в тумбочку, она приходила и брала деньги из тумбочки. Она тоже те деньги, которые зарабатывала, клала в тумбочку. То есть тумбочка имела власть над всеми деньгами семьи, а значит — над благодарностью, властью, теплом, всем, что символизируют деньги. Этот элемент уравновешивал систему, но приводил к тому, что в системе не было прямой коммуникации, связанной с деньгами: например, чтобы он ей дал деньги, а она с благодарностью их приняла. Когда тумбочка была из поля удалена, отношения существенно улучшились за очень короткий срок, хотя воздействие выглядело совсем маленьким.

Теперь я попробую расшифровать эти три тезиса. Первый: ситуация влияет на других людей гораздо больше, чем мы думаем, и об этом особенно важно помнить терапевту. Второй: ситуация — это всегда субъективно осмысленная и субъективно пережитая ситуация. Третий: ситуация — это всегда субъективно напряженная ситуация, и мы можем создавать каналы в этих системах напряжения, чтобы появилась возможность изменений, иногда достаточно серьезных и за короткий срок.

Вернемся к первому тезису. Как его можно преподавать и как можно регистрировать эту часть? Например, через супервизорские упражнения. Клиент, условный клиент, выходит и рассказывает про свои трудности, про запрос. Дальше группе предлагается задавать вопросы тому, кто в позиции клиента, и при этом про себя отмечать: к какой категории относятся мои вопросы? Я адресуюсь к ситуации, как ее понимает человек, или я адресуюсь к его внутренним качествам, установкам, мотивам? Мы смотрим, насколько легко задавать вопросы, проясняющие субъективно переживаемую человеком ситуацию, и насколько легко задавать вопросы, относящиеся к характерологии.

Мне кажется, что увлечение характерологическими теориями, структурно-аналитическими теориями в гештальтерапии часто возникает именно тогда, когда появляются трудности прояснить ситуацию, когда мы перестаем понимать, как устроена жизнь человека, как устроены его поля. И дальше важный момент: тот, кто был в позиции клиента, дает обратную связь — какие вопросы его больше продвигают в осознавании, понимании, развитии, самочувствии. И мы тоже смотрим, что работает: вопросы про внутренние качества или вопросы про то, в каком поле, в какой ситуации он существует.

Еще один момент, который теория поля дает в обучении гештальтерапии, — это понимание поведения, переживания и успехов человека через поле. Известны эксперименты по обучению: в нескольких университетах на разных предметах — математика, физика, биология, социальные науки — проводили исследования с контрольными и экспериментальными группами.

В одном из таких экспериментов самый впечатляющий результат был в группе, где студентов, проучившихся полгода, попросили написать эссе как напутствие или инструкцию для вновь поступающих. О чем эссе? С чем им придется столкнуться, что может помешать в учебе, исходя из собственного субъективного опыта, и что может помочь. То есть не просто «каково мне учиться», а с прицелом на то, как устроена ситуация обучения. Это интервенция, направленная на то, чтобы сместить понимание происходящего от объяснений через внутренние качества к рассмотрению образа жизни и того, как устроено поле.

То же самое касается терапии. В терапии мы нередко попадаем в сложные моменты, когда адресуемся к внутренним качествам клиента, не до конца разобравшись, как устроена его жизненная ситуация и как устроено его восприятие этой ситуации. Типичный момент, о котором говорят теоретики гештальтерапии, например Жан-Мари Рабин: преждевременное отнесение какого-либо чувства к клиенту или к терапевту тормозит и замораживает отношения.

Теперь перейду ко второму тезису — про субъективное восприятие и про важность субъективизма. Кажется, терапевтам нечего об этом говорить: вроде бы мы все понимаем значимость того, как человек воспринимает ситуацию. Но когда мы обращаемся к практическим вопросам, становится очевидна наша склонность к бытовому мышлению: к идее, что на человека влияют какие-то «общепонятные» вещи, а не его внутреннее осмысление происходящего.

Например, в 4–5 классах к школьному психологу обращаются с запросом: как сделать так, чтобы дети меньше мусорили? Что делает психолог, гештальтерапевт с двумя с половиной годами обучения? Он создает программу воздействия: выходит и рассказывает детям, как важно, чтобы в классе было чисто, как это значимо, сколько труда вкладывают уборщицы, как плохо сорить, какие плохие дети, которые сорят. Делают плакатики. Естественно, это ничего не дает. То же самое — наивные надписи в туалете о том, что не надо бросать бумажки и гигиенические продукты: даже если написать огромными кричащими буквами, это почти не работает.

Если мы понимаем, что важна субъективная интерпретация ситуации, а не сила стимула, то мы иначе интерпретируем попытки «громче уговаривать» и «размещать больше надписей». Типичный пример ситуационной наивности и линейного детерминизма: надпись «При включенном кондиционере, пожалуйста, закрывайте дверь» размещена на закрытой двери. Если дверь открыта, надпись не видна. То есть формально стимул есть, но он не попадает в реальную ситуацию действия.

Что можно сделать, чтобы дети меньше мусорили? Во-первых, можно начать говорить детям, какие они аккуратные, особенно тем, кто бросает мусор в корзину. Во-вторых, можно говорить о том, как прекрасно быть аккуратным. Эксперименты с хорошими контрольными группами показывают: в классах, где происходит такое когнитивное переобучение, то есть детям помогают осмыслить ситуацию так, что «в классе чисто, потому что я аккуратный», около 90 процентов мусора оказывается в корзине, а не на полу. В группе, где просто кричащие надписи, результат тоже не нулевой, но гораздо слабее: около 40 процентов мусора в корзине, остальное на полу. А там, где детей просто уговаривают, в контрольной группе все наоборот: около 70 процентов мусора на полу, а остальное в корзине.

Теперь буквально пару слов про третий тезис, про напряженные системы. Для меня главным в теории поля здесь является понятие канального фактора, или канала. Есть, например, лужа в песке: если прокопать маленький каналчик, вода по нему побежит, дальше станет протачивать, и в итоге вся вода уйдет. В Америке в свое время был закон про долину реки Миссисипи: если вы видите человека с лопатой, можно стрелять без предупреждения на поражение. Почему? Потому что почва песчаная, и любой маленький канальчик, открытый «себе на огород», меняет русло реки в дельте.

То же самое мы часто видим в семейных и организационных системах: создавая дополнительное напряжение, мы ни к чему не приводим, но находя маленький «канальчик», можем дать большое положительное изменение. Пример: нужно, чтобы студенты ходили на вакцинацию. Простой канал — раздать всем маленькую карту студенческого городка с путем до пункта вакцинации. Это увеличивает количество приходящих на вакцинацию до 60 процентов. Или в группе все молчат, пока кто-то один не заговорит: появляется канал. Или никто не уступает женщинам и старушкам место, потому что все думают «почему я, пусть вот этот бугай уступит». Но если кто-то встает, особенно в ситуации неопределенности, кто-то делает первое действие — сразу же многие начинают тоже уступать, значительное число людей быстро «становятся хорошими».

Вот, пожалуй, основные вещи, которые я рассказываю студентам про теорию поля для начала. Теперь давайте вопросы, минут пятнадцать, а потом уже перейдем к обсуждению.

Прозвучал общий вопрос: какое определение можно дать понятию поля? Поле — это субъективно воспринимаемая, эмоционально напряженная система фактов и обстоятельств, которая объясняет и обусловливает поведение и состояние человека. Это то, что для человека «заряжено», что притягивает или отталкивает, как магниты в пространстве его жизни.

И еще маленький пример, чтобы это почувствовать. Хорошо это видно на маленьких детях, примерно от полутора до трех лет. Они очень «полевые» существа, потому что в их поле слова еще не существуют как напряженные магниты. Для взрослого слово может быть сильным фактором поля: оно притягивает, останавливает, направляет. У ребенка слово еще не обладает такой силой, и поэтому поведение больше определяется непосредственными «магнитами» ситуации.

Пример. Мама с двойняшками полутора лет. Один ребенок бежит по дороге, и по дороге едет машина. Видно, что если он продолжит, его собьет. Я ожидал привычной реакции: крик «Ай!» или резкое «Стой!», что я видел много раз. Но мама делает другое: она говорит спокойным, но очень направляющим голосом: «Сашенька, Сашенька, иди к мамочке! Иди сюда! Беги скорее к мамочке!» Ребенок как будто «проваливается» в пространство, спотыкается, падает, вскакивает и бежит к маме. Мама не может бросить второго ребенка и не успевает догнать первого физически, поэтому она делает другое: в длинной дорожке, где есть сильный магнит «бежать вперед», она создает для ребенка более сильный магнит — «бежать к маме». И поле перестраивается так, что ребенок выбирает новый вектор движения.

Отсюда возникает вопрос: поле — это только то, что осознается, или то, что просто воспринимается и действует на человека, даже если он этого не замечает? Ответ в том, что поле — это то, что и как осознается, но и то, что не осознается, тоже может иметь привычную субъективную интерпретацию и влиять на поведение. Я могу не осознавать, как именно я интерпретирую твой вопрос, но эта интерпретация все равно будет определять мой ответ. Если моя внутренняя, даже неосознанная интерпретация такая, что ты пытаешься разобраться и тебе интересно мое мнение, я отвечаю с интересом и включенностью. Если же моя неосознанная интерпретация такая, что ты пытаешься меня «завалить», то и ответ будет совсем другим. То есть субъективно воспринимаемое включает и осознанное, и неосознанное.

Тогда следующий вопрос: вибрация машин за окном — это часть поля нашего разговора? С моей точки зрения, да, это часть поля, и все зависит от силы воздействия. Если сверху начнут сверлить, нам придется сдвинуться или менять способ разговора, чтобы слышать друг друга. Но что если воздействие есть, а мы его не замечаем? Здесь Курт Левин вводил понятие границы субъективного мира. Есть некоторая граница фактов и вещей, которые на меня воздействуют. У людей относительно здоровых, в смысле без диагноза шизофрения, эта граница жестче. У людей с шизофренией, как это объясняют последователи Левина, граница может быть дальше и гораздо более проницаемой: воздействовать может почти что угодно, и это легче «проваливается» к ядру поля, к тому, что переживается как значимое. Это отдельный момент исследования: у меня нет здесь окончательного мнения, но я знаю, что это можно исследовать, и что у каждого человека эта граница своя. Для кого-то вибрация будет определяющим фактором, а для кого-то — нет. Например, ты можешь слышать окно сильнее, а я сижу дальше и вообще этого не замечаю.

Дальше был вопрос про то, что считать характером или частью характера, и по какому критерию это отделяется от ситуационного. Я отвечаю так: сюда относится все, что в социальной психологии называется «аттитюд», то есть внутренняя установка, мотив, черта, которая определяет человека, исходя из присущих ему внутренних свойств. И здесь важное уточнение: это не только про «характерологические» вещи, а шире — про устойчивые установки и способы реагирования.

Возникает сложность: если я говорю, что у человека есть черта, например он «какой-то», я ведь могу предположить, что он всю жизнь живет в ситуации, которая его пугает, и тогда его поведение — это не «черта», а следствие поля, в котором он постоянно находится. Это вопрос языка или вопрос реальной разницы? Ответ: это не вопрос языка. Это вопрос того объяснения, которое использует сам клиент и терапевт для понимания поведения. Из выбранного объяснения вытекают меры, которые мы можем предпринимать, чтобы улучшить самочувствие, поведение и личностное благополучие человека. То есть важно не просто как назвать, а что это объяснение позволяет делать в терапии.

Потом прозвучал вопрос про соотношение индивидуального поля и поля группы. Мы сидим вместе, есть общее поле, и у каждого есть свое внутреннее поле. Поле группы составляют групповые нормы, правила и привычные способы контакта. Пример из быта: если в душе висит правило «выключайте воду, экономьте воду, пока намыливаетесь», само по себе это еще ничего не гарантирует. Но если регулярно находится кто-то, кто это делает, то большинство начинает делать так же. То же самое с шеринговыми практиками: если всегда находится хотя бы пара человек (и это не обязательно одни и те же), которые начинают шеринг, то шеринг происходит без проблем. А если в группе закрепилось переживание, что «шеринг — это ужасное, полчаса молчи», то поле будет поддерживать избегание и напряжение вокруг этого.

Еще пример — опоздания. Если возникает традиция ждать опаздывающих, то каждая следующая «трехдневка» ведет к тому, что опоздание удлиняется. При этом если начинать ругать, говорить «у тебя сопротивление», это тоже часто приводит лишь к увеличению опозданий — ровно из-за теории поля, потому что ругань становится частью поля и поддерживает определенный сценарий. А если просто начинать вовремя, то те, кто приходит с опозданием, будут чувствовать себя очень неудобно, а те, кто приходит вовремя, будут чувствовать себя нормально. Тогда поле начинает создавать ситуацию, в которой большинство не опаздывает. Я это много раз проверял.

Дальше был вопрос, который возник после обсуждения с Полиной, про различие полевого и волевого поведения у Левина и про то, как в гештальт-подходе относятся к понятию воли. В гештальт-подходе понятие воли не очень «чтят», но в практической работе постоянно возникает тема личного усилия и ответственности: как быть с тем, что «не мы такие, жизнь такая», и как не становиться «полезависимым» человеком, который полностью определяется ситуацией.

В качестве примера была приведена игра «Королевство», которую придумал Данил Холм и которую проводили в Академии практической психологии. Перед игрой было сказано: сейчас мы будем ругаться на политику, правительство и так далее, но увидим следующую вещь — в группе из сорока человек, которая будет двадцать часов играть в «Королевство», мы создадим все социальные тенденции, свойственные нашему времени. Это диагностический фактор, но дальше возникает психотерапевтическая логика: как с этим жить. И вывод из впечатленности ситуацией должен быть обращен к каждому лично — как пережить это и взять ответственность. Тогда появляется понятие ресурса усилия, и люди спрашивают: как совместить понятие поля и волю? Как делать личные усилия вопреки «власти ситуации», чтобы не быть полностью определяемым полем?

Мое отношение к понятию воли — положительное, потому что оно необходимо для объяснения цикла опыта и поля. Воля, то есть Ego, — это некоторый фактор в поле среди многих других, и не всегда самый сильный. Но именно потому что мы люди, мы можем выбирать, во что вложить свою волю. Нормальное, не невротическое функционирование воли — это когда воля поддерживает некоторые движения Id, когда воля используется как фактор, поддерживающий какой-то Id-импульс, какой-то положительный импульс в поле, который…