36. Хломов Данила. Реализм и релятивизим. 11-я Украинская гештальт-конференция. 2015.

Система контроля для людей, которые занимаются психологической работой, существует, и она довольно понятна тем, кто вообще старается разбираться, что происходит в мире и как это связано с общими философскими идеями и настроем терапии. Мне кажется важным, чтобы люди, которые проводят психологическую работу, сами жили по тем законам, которые используют в работе. Этих законов не так уж много, и, с моей точки зрения, основных два: реализм и релятивизм.

Релятивизм подразумевает, что точка зрения — это всего лишь одна из точек зрения. Это важная точка зрения, и она имеет право быть: точка зрения, собственно, это и есть я, и с этим все нормально. Но есть другая точка зрения, третья, четвертая. Поэтому спорить о том, какая точка зрения в психотерапии и психологии истинная, а какая нет, — занятие пустое. Точно так же пусто приводить аргументы ради того, чтобы доказать «истинность» своего подхода. Если мы это принимаем, то нет смысла бороться с другими направлениями и взглядами: они имеют такое же значение. Мы можем описать ситуацию человека одним способом или другим.

Например, мы можем описывать происходящее с человеком через медицинскую модель — через болезнь, обозначить это как заболевание, если вам так нравится. А если не нравится, можно описывать через адаптивные механизмы, через систему социальных связей, через то, насколько человек способен творчески адаптироваться, используя свои возможности, и так далее. В этом вовсе не обязательно добиваться какого-то единства. Получается, что в гештальтерапии единство достигается как раз за счет допускаемой множественности: множественности мнений, множественности взглядов и множественности случаев, потому что каждый случай уникальный, единственный.

Мои основные ошибки в гештальтерапии были связаны с тем, что я начинал предполагать: «Этот человек такого же типа, как тот, которого я встречал когда-то», или даже описывал в статье много лет назад, и вот это, мол, такая типология. Как только я предполагаю, что передо мной человек «такой же», как кто-то прежний, я начинаю думать: там панические атаки были — и здесь панические атаки, значит, это одно и то же. Да не одно и то же, ни разу. Потому что симптом получается множественным способом.

Внешний мир огромен, бесконечен. Внутренний мир отражает внешний, и он тоже огромен и бесконечен. Но соединяются эти два мира очень узкими возможностями — возможностями вот этого тела с тем количеством рук и ног, которое есть, и так далее. И поэтому в ответ на совершенно разные напряжения и сложности в этих мирах мы выдаем один и тот же симптом. Внешне мы видим какое-то проявление, начинаем анализировать, разбирать, а оказывается, что источники совсем разные. Это, с одной стороны, большой минус, потому что практически любые статистические исследования оказываются бесполезными. Я довольно часто ссылаюсь здесь на Курта Левина, на его идею о том, что психология может быть психологией только индивида, только одного человека, а «общая для всех» психология не получается. Законы, которые работают, должны работать как законы — то есть всегда. А если что-то работает не всегда, а только статистически подтверждается, это не закон, а правило: как правило, так бывает, но иногда бывает по-другому.

Соответственно, гештальтерапия, начиная с первой книги (она тогда еще так не называлась, это 1942 год, а дальше уже в 60-х), развивалась как индивидуалистическое направление. Тогда это было очень важно. Потом, спустя некоторое время, и этот период я уже застал, в международной гештальтерапии стало много внимания уделяться социальным гуманистическим течениям: чувству общности, включению в общечеловеческие процессы и так далее. Многие авторы тогда говорили, что время индивидуалистической перспективы прошло. Я так не считаю. Мне кажется, что это как раз вечная индивидуалистическая перспектива.

Важно то, что мы работаем с каждым отдельным человеком. Мы работаем с группами такими, в которых у нас есть шанс увидеть каждого. Как только этот шанс теряется и начинается большая группа, в этом смысле это уже работой назвать нельзя: там может быть информация, лекции, что-то еще, но не терапевтическая работа. Для терапевтической группы нормальное число — 7 плюс-минус 2. Можно, конечно, увеличить размер почти в два раза, до 14 плюс-минус 4, но это уже тяжело. Реальные терапевтические группы все равно держатся в пределах этого «плюс-минус 2», потому что тогда на каждого человека хватает времени, возможности и внимания.

И в этом смысле, как я это воспринимаю, нет ничего тупее толпы. Толпа действует по самому тупому из людей, и смысла в ней уже немного. Для меня как для психолога это испытание: когда я где-нибудь в метро болтаюсь в толпе, мне очень плохо. Видимо, по привычке я пытаюсь к людям относиться как к людям, но в таком количестве уже невозможно относиться к ним по-человечески, это слишком. Наверное, это издержки профессии.

От релятивизма мы приходим к целому букету: индивидуализм, принятие множества точек зрения, в том числе психотерапевтических и теоретических. Люди разными словами и образами пытаются описывать более или менее одно и то же, хотя это «одно и то же» неуловимое. Исчерпывающе описать что бы то ни было невозможно. Мы описываем, пытаясь передавать друг другу образы, и эти образы, по сути, являются единственной ценностью.

Когда я могу другому объяснить через образ: «Возьми такую штучку, она на что похожа? Это такая коробочка, у нее сверху шарик», — образ появляется, и уже по этому образу можно найти, что это такое. Если я называю это мудреным словом, я просто создаю другой образ другим способом. В этом смысле научные метафоры ничем не хуже и не лучше художественных, поэтических, музыкальных, песенных или любых других, хоть эзотерических. Если ты разговариваешь с человеком, который использует такой язык, говори на его языке, насколько можешь. В этом нет ничего зазорного. Важно без пренебрежения относиться к тому, что метафора может быть научной, эзотерической, художественной — какой угодно.

Еще важный момент, вытекающий из индивидуализма, касается сообщества гештальтерапевтов. Начинать здесь важно с того, что каждый ценен именно тем, что он один, что он один такой. И точно стоит учитывать естественную иерархию: есть старшее поколение, есть следующее, и так далее. У тех гештальтерапевтов, у которых я учился, я все равно учился. Даже если я где-то превосхожу их по известности или по количеству сделанного, это не отменяет того, кто кому в каком смысле «родитель». Это важно учитывать. Естественная иерархия не означает, что я должен во славу «родителя» принижать себя, считать себя недостойным, или, наоборот, преувеличивать свои успехи и говорить: «Да кто он такой». Важно держаться реальности.

Есть хорошая история, которая мне запомнилась. Я устал слушать про «отцов-алкогольщиков», это совершенно общая тема. И вот мне долго-долго рассказывали, что отец алкоголик, что пил. Я спросил: «У него какая-то специальность была, кроме этого — кроме того, что он алкоголик?» И выясняется, что вообще-то он фронтовик, разведчик в прошлом, с нереальным участием в войне с японцами, потому что история на Дальнем Востоке. Потом он продвигал колхоз, потом построил дом, в котором все жили. А «главное», что про него говорят, — что он алкоголик. Вот только это и пытаются донести. Ну что это такое? Здесь мы плавно переходим к принципу реальности: от удобных себе точек зрения — к вниманию к тому, что есть на самом деле. Что в реальности происходит?

Сообщество в этом смысле оказывается в сложной ситуации. С одной стороны, демократическое устройство кажется естественным: вынесли вопрос на голосование, разные точки зрения, большинство, например, за то, чтобы сократить обучение. «А что там четыре года? Давайте за два, и все». И что мы будем с этим делать? Как обходиться? Тут постоянно приходится включать этику, связанную с учетом реальности. А реальность такова, что становление психотерапевта во всех направлениях, во всем мире, в частной практике, в любом подходе — это шесть лет. Мы можем пытаться сокращать, но реальный срок остается таким. Точно так же реальность такова, что не у всех это получается.

Для меня до сих пор остается непонятным, почему у некоторых людей это не получается. Есть, например, коллега, которая занимается развитием психотерапии другого направления, но сама не может работать — в принципе. С ней работали когда-то много лет назад и я, и другие, и это оказалось невозможно. Она может строить планы, но не видит реальности, не видит того, что происходит в группе. У нее в голове идея: в столько-то часов нужно сделать упражнение, и она пытается его сделать, и с этой позиции ее не свернуть. То, что группе сейчас не то, не так, что нужно прислушаться к другим, — не учитывается. То же самое в индивидуальной работе.

Меня очень интересует ситуация абсолютной профессиональной непригодности. Я не могу четко связать это с какими-то особенностями, и это делает явление странным. Я знаю несколько таких случаев за свою профессиональную жизнь: люди, которые абсолютно не подходят для этой работы, и никакая подготовка, никакая терапия не меняет этого. Это обидно для людей: вроде все нормально, профессионал, психолог, доктор наук, а ничего не получается. Но это тоже правда этой области: нам приходится учитывать реальность, что есть такие особенности.

Учет реальности необходим и для диагностики состояния другого человека. Я вчера рассказывал на группе про первичное интервью. Человек рассказывает о себе, а у вас образ не складывается, что это за человек. Просите рассказать про другого — снова не складывается. Про третье — опять не складывается. И тут важно: это означает, что у кого-то из вас в данный момент пограничное состояние — у него или у вас, или у обоих. Прежде чем выносить суждение, нужно проверить: может быть, это я сейчас не в себе.

То же самое в отношении тестирования реальности. Приходит человек, который находится в другой реальности, и это еще не факт, что его реальность неправильная. Возможно, это я дошел до уровня психолога, и моя реальность неправильная. Все время приходится себя проверять, оценивать свой темп. Если я сам нахожусь в нормальном субдепрессивном состоянии, то люди, которые в нормальной форме, будут выглядеть как гипоманиакальные, и я буду пытаться их притормозить. Иногда это даже полезно: когда мы притормаживаем, становится больше видно. Про себя я знаю, что в субдепрессивном состоянии я работаю лучше. А если я в гипоманиакальном — скорее всего, что-нибудь пропущу, это хуже для работы. Настроение лучше, а эффект от работы так себе.

Очень важно учитывать свои возможности: усталость, понимать, сколько я продержусь. Иногда от группы звучит: «Давайте продолжим дальше, чтобы быстрее, чтобы побольше получить, давайте 10 часов». А я не смогу. Из этих 10 можно считать, что 4 часа я проведу в «овощном» состоянии. В овощном тоже можно проводить, ничего страшного, но важно понимать про себя и относиться к себе критически.

Реализм — это принцип, который почему-то иногда упускают даже в психоанализе, хотя он важен: принцип реальности. С одной стороны — принцип удовольствия, с другой — принцип реальности. Удовольствие не бесконечное, есть необходимые и возможные вещи, ограничения и условия.

За время работы, начиная с 1989 года, я видел огромное количество прекрасных групповых работ, в том числе ученических. И одновременно я видел, как иногда люди неосторожно обходятся с сообществом. Кто-то приходит и говорит, что у него напряжение в работе с таким-то: «Ты тут…», и дальше начинается подрыв доверия к коллегам. Здесь важно быть осторожнее и корректнее, потому что люди в сообществе минимум четыре года, а в норме шесть лет, потратили на то, чтобы в этом разбираться, заниматься, учиться. Важно относиться друг к другу уважительно. Мне кажется, постепенно это уважение появляется.

Уважение не должно подменяться количеством «звездочек на погонах»: мол, если тренер — значит, к нему исключительно уважительное отношение. Мне кажется, что приоритет прежде всего в том, что человек — член сообщества. Тренер — это отдельная сфера деятельности. И к тренеру часто возникает большее уважение еще и по вполне «животной этике»: это тот, кто воспитывает других, передает навыки. Но это не про преклонение, а про внимательность и корректность.

Вообще важно быть внимательным к своим сбоям. Если есть возможность чем-то помочь — помочь. Психотерапевтическая работа кажется простой: сел, поговорил, выслушал. А потом наступает перегрузка, и из этой перегрузки трудно выбраться: как дурная бесконечность — работаешь больше, больше, больше, и единственная выгода в том, что «вперед ногами вынесут, и все». Это та часть, которую мы пока для себя как следует не построили. Поэтому мы смотрим на старшее поколение и пытаемся учиться друг у друга: кто как регулирует нагрузку, кто как планирует время.

Недавно была встреча АрГИТа — ассоциации русскоязычных гештальт-институтов в Петербурге. Собирались в основном те, кто начинал еще в советские времена, когда это была первая независимая ассоциация практиков, объединяющая разные направления. Люди в основном плюс-минус вокруг 60. Посмотрели друг на друга: понятно, что отчасти замечались. Для меня это было эхом встречи AAGT, американского общества гештальтерапии, которая была лет 20 назад, в 1995 году, в Новом Орлеане. Я тогда смотрел на них как «минус 20 лет», и мне было странно количество старичков и старушек, которые присутствовали, что-то рассказывали, что-то делали. Это было одновременно умилительно и страшновато. Сейчас мы приближаемся к такой же ситуации, когда и у нас будет какое-то количество старичков и старушек. И надежда на то, что кроме старичков и старушек будут развивающиеся, живые поколения, которые продолжают движение дальше.

Если говорить про сообщество гештальтерапевтов в целом, очень важно, что оно достаточно поддерживающее и в то же время соблюдающее границы. Индивидуализм подразумевает, что «нет» принимается: если я говорю «нет», не требуется второй раз предлагать и давить, все нормально. Это важный момент: можно что-то выяснять, можно получать прямой ответ, когда вежливость не перекрывает реальность. Можно напрямую говорить о болезнях, о сложностях, о том, что у человека так или иначе организована жизнь. Бывает «все сложно», и нормально, что все сложно; а иногда бывает и все просто. Мне кажется, это залог здорового развития общества.

Про себя могу сказать, что мне сейчас в обществе гештальтерапевтов проще, чем в других местах. Тот способ коммуникации, который там существует, позволяет проверять что-то на реальность, не быть захваченным потоком и ужасом, ориентироваться на собственный интерес и не видеть в этом ничего плохого. Ориентироваться на собственный интерес — это значит, что мне важно, чтобы у соседей все было в порядке, у одного соседа, у другого, потому что мое благополучие напрямую зависит от этого. У меня, например, загородный дом, и когда сосед стабильный, знакомый, это очень хорошо: благодаря этому и на улице порядок, и многое другое.

И поэтому, когда расползаются идеи вроде «слишком много гештальтерапевтов появилось, теперь у меня будут отбивать людей, не будет клиентов», мне это кажется дурным страхом. Если есть ваши клиенты, они у вас будут. Когда формируется частная практика, они будут. Я периодически сталкивался с этим: «О, сколько нас, людей не найдется». Да найдется. Мне сейчас лень искать цифры, но если прикинуть, насколько часто встречаются ситуации, которые требуют или хотя бы предусматривают обращение к психологу, сколько из этих людей реально обращаются, сколько времени нужно психологам, сколько времени нужно, чтобы подготовить нужное количество специалистов, — там перспектива хорошая лет на 200.

На этом, пожалуй, все. Спасибо за внимание.