33. Павлов Константин. Интервью о гештальт-подходе. 2013.

Здравствуйте! Вас приветствует видеожурнал «Психотерапия в России». Меня зовут Кирилл Шарков. Этим выпуском мы продолжаем серию передач, посвященных различным популярным и эффективным психотерапевтическим и консультативным подходам и методам. Тема сегодняшнего выпуска — гештальт-подход. Сегодня у нас в гостях Константин Витальевич Павлов, кандидат медицинских наук, врач-психотерапевт, директор Восточноевропейского гештальт-института. Мы здороваемся со зрителями и сразу переходим к тому, что у многих слово «гештальт» вызывает путаницу: кто-то слышал его не раз, кто-то впервые, и часто люди в целом не очень различают психотерапию, психоанализ, психологию и психиатрию, а уж различия внутри одного метода кажутся «высокими тонкостями».

Если очерчивать границы совсем крупно, то гештальт-подход — это в первую очередь философия, мировоззрение, целостный способ видеть предмет, о котором мы говорим. Константин Витальевич вспоминает, как недавно был на конгрессе заметных российских психотерапевтов и консультантов разных направлений: там говорили, что существует больше 800 техник и небольших школ, но крупных признанных подходов не так много. Среди них называли гипноз и сугестивное направление, динамическое направление, включая психоанализ, поведенческое направление и гештальт-подход. И именно наличие философии — то, что делает гештальт именно подходом, а не просто набором приемов.

В основании гештальт-подхода лежат разные корни. Один из краеугольных камней — гештальт-психология. Константин Витальевич отсылает, например, к статье Роуз Мэри Вулф «Исторические корни гештальт-подхода» и напоминает базовые идеи: человеческое восприятие выделяет фигуру — центральный фрагмент внимания — и фон, на котором строится восприятие. Также в гештальт-психологии известно представление о прегнантности: восприятие стремится видеть целостные образы и завершать их, даже если они на самом деле не завершены. Простой пример: четыре точки, расставленные на равном расстоянии, люди привычно воспринимают как квадрат. Есть и другие представления о целостности, о том, что психика работает не отдельными «кусочками», а целыми фрагментами. Эти фрагменты больших целых и называют гештальтами.

Кроме гештальт-психологии, среди оснований гештальта называются дзен, буддизм, восточная философия, парадоксальность восприятия и интервенций. Важны и феноменология — немецкая феноменология, французский экзистенциализм, теория поля, диалог. Все это вместе формирует основу, из которой вырастают разные практические ветви. Одна из них — гештальт-психотерапия, причем и она существует в разных вариантах: есть клиническая гештальт-психотерапия для больных людей, или тех, кого мы привычно считаем больными, но сами представления о заболеваниях меняются со временем. Есть психотерапия психологического толка — то, о чем говорят сейчас в Европе, в Вене и, например, в Российской психотерапевтической лиге: психологическая психотерапия, которая в нашем понимании ближе к консультированию, и ею занимаются психологи. Кроме этого, есть собственно консультирование, вырастающее из гештальт-подхода, есть организационное развитие, есть социальные практики и социальный инжиниринг, вырастающие из представления о том, как живет система общества. Общество тоже можно видеть как систему, как один из гештальтов. В этом смысле гештальт-подход — это основание: под ним лежат философии и исторические корни, а из него растут разнообразные практики.

Дальше разговор естественно переходит к вопросу о том, как в гештальт-подходе понимаются изменения: как и за счет чего у клиента могут происходить изменения. Константин Витальевич называет это классическим вопросом и вспоминает, как несколько лет ездил по разным конференциям — клиническим, общепсихологическим, по оргразвитию — и обсуждал с коллегами разные теории изменений. По его наблюдению, когда люди ищут в поисковиках «теорию изменений», в выдаче очень часто встречается гештальт-подход: гештальтистская теория изменений, теория Арнольда Бейсера. Арнольд Бейсер, американский психолог и гештальт-практик, в начале 70-х годов написал очень короткую статью, которая задала направление размышлений о том, как происходит изменение. Статья называется «Парадоксальная теория изменений».

Парадокс в этой теории в том, что обычно считается: если я хочу что-то изменить, мне нужно очень сильно стараться. Бейсер обратил внимание на обратную сторону: стараться, конечно, нужно, но многим людям знакомо по собственному опыту и по опыту клиентов, что человек старается, а результата не достигает. Работая с тем, что в гештальте называют осознанностью, или awareness, Бейсер — а он пережил тяжелейшую травму и был глубоко, хронически долго больным человеком — занимался коррекцией самого себя и выработал эту теорию. Он заметил: важно глубоко фокусироваться на нюансах собственного состояния и сформулировал это так: изменения происходят не тогда, когда человек изо всех сил стремится изменить свое состояние, а в тот момент, когда человек глубоко принимает особенности своего нынешнего состояния.

Если развернуть, почему это работает, то в большинстве «почти здоровых» случаев, когда речь идет о пограничной области, о невротических расстройствах, которые часто даже не приводят человека в клинику, именно этот механизм оказывается основным. Когда люди стремятся измениться, они часто не опираются на реальность того, что есть. В основе парадоксальной теории изменений лежит представление о самоподдержке: человек получает поддержку тогда, когда принимает самого себя, когда «право быть» нарастает. Чтобы это стало возможным, нужно признать особенности своего состояния, и тогда более здоровым образом начинает работать организмическая саморегуляция.

При этом Константин Витальевич подчеркивает: не стоит забывать и о волевых усилиях. Направление движения лежит в области когниций, сопровождается волевым ресурсом и призвано удовлетворять потребности человеческого организма. В практике парадоксальная теория изменений дополняется экспериментированием: гештальтисты часто поддерживают клиентов в том, чтобы они пробовали маленькие элементы желаемого нового, одновременно признавая особенности своего нынешнего состояния.

Следующая тема — сферы применения гештальт-подхода и вопрос о том, кому и в каких случаях метод может быть полезен. Константин Витальевич отмечает, что разговор о реконструкции качества жизни они договорились вынести в отдельную будущую встречу, а сейчас важно, что ведется работа над пониманием и очерчиванием границ применимости гештальт-подхода. Он добавляет и профессиональную ремарку: если описывать метод «по внешней картинке» для человека, не знающего методологию, то это может быть не слишком показательно. В индивидуальной работе, например, драматические техники он использует сравнительно редко: из ста сессий — в трех-пяти случаях.

Он вспоминает и разговор о работе Харальда Штерна, известного психоаналитика: на уровне того, что «делается руками» в кабинете, хорошие специалисты могут действовать очень похоже, и Константин Витальевич искренне говорит, что Штерн во многом делал бы так же, как сделал бы он. Но объяснительная модель у психоаналитика может быть совсем иной, чем у гештальтиста. Из-за этого у профанов иногда возникает вывод: главное — хороший специалист, а метод не так важен. Константин Витальевич считает это нонсенсом, потому что хорошим специалистом делает уверенность и конгруентность — соответствие системы верований тому, как человек живет и как он работает. Он живет и работает из гештальт-подхода, из гештальт-мировоззрения, и ему близка идея, что он не руководит жизнью клиента: роль терапевта достаточно скромная — помочь клиенту лучше узнавать и осознавать особенности своей жизни.

В результате, как говорил Пол Ватцлавик, у клиента должно появляться больше выборов благодаря терапии — и это Константин Витальевич считает прекрасным результатом. Он не «тащит» клиента туда, где, по его мнению, находится правильная жизнь. Он помогает клиенту в трудной борьбе с собственными дилеммами, потому что чаще всего речь идет о выборе: изменяться трудно, и найти свой оптимальный путь бывает непросто. Так гештальт-терапия выглядит «изнутри кабинета».

Он отдельно снимает тревогу с тех, кто боится живости гештальтистов: гештальтисты — очень живые люди, могут шутить, и бояться этого не нужно. Но если человек боится, то это тоже нормально: можно вместе поработать со страхом, потому что любое явление, которое приходит в кабинет гештальтиста, может получить внимание. При этом «правильной схемы действий» в гештальт-терапии и гештальт-консультировании нет: внимание терапевта сегодня может управляться другими элементами проявлений клиента, чем вчера, потому что терапевт тоже участник и соучастник происходящего, хотя и со специфической ролью.

Если же речь идет о гештальт-коучинге, то «ждите коучинга»: основания те же — коуч не принимает решения за человека, но будет более энергично, чем в терапевтическом жанре, помогать и приводить к тому, чтобы клиент трудился над принятием решений. Константин Витальевич иногда называет гештальт-коучинг «воля на аутсорсинге», когда некоторая часть воли делегирована консультанту или коучу. На этом он и фиксирует ответ про индивидуальную работу.

Затем Кирилл Шарков уточняет про оргразвитие: как соотносятся оргразвитие и психотерапия и какова применимость гештальт-подхода в организационной сфере. Константин Витальевич объясняет: гештальт-подход хорош тем, что позволяет видеть организмы как единые целостности на разных уровнях системы. Один человек — система, например система органов или система переживаний. Семья — система из нескольких людей. Организация — тоже система, живущая по своим законам. И клиенты в оргразвитии — очень самостоятельные люди, которые не доверяют идее, что придет эксперт и научит, как правильно делать.

Он приводит характерную для профессиональной среды реплику: «тренинг умер», и Елена Васильевна Сидоренко, создательница методологии тренингов, об этом сообщила. Речь, конечно, не о полной гибели тренинга, а о снижении влияния чисто научающих подходов. Все больше люди верят в гуманистические ценности: как ни странно это звучит в индустриальную эру, важно верить, что организм, в том числе организация, может развиваться по своим законам, а задача консультанта — запустить механизмы, которые помогут «вырулить» туда, куда нужно, в стремительно меняющемся мире. Поэтому внедрение изменений и сопровождение изменений, которые хочет видеть руководство в работе с коллективом, а также трудность или даже невозможность сделать это легко — если собственник и заказчик честны, — становятся ключевыми сферами применимости гештальт-подхода в оргразвитии. Гештальтисты знают, как поддержать людей, уважают сопротивление и дают фокусы внимания тому, что в организации обычно остается без внимания, пока гештальтист не появится.

Дальше звучит вопрос о популярности гештальт-подхода в России и мире. Константин Витальевич осторожно относится к формулировке «достаточно популярен», потому что точной статистики нет, исследования разные и зависят от того, кто их делает. Но, по его словам, гештальтисты — одна из самых многочисленных армий психологически ориентированных консультантов и психотерапевтов в России. При этом это не самая пишущая армия: он приводит выразительное сравнение — 5% психоаналитиков, которых немного, продуцируют примерно 90% психотерапевтической литературы, и он отдает им должное; а 40–50% гештальтистов, которых очень много, пишут мало, потому что культура иная, более практическая, деятельная.

Почему же подход признается и воспринимается как эффективный? Константин Витальевич связывает это с методологическими основаниями. Один из ключевых конструктов — «здесь и сейчас»: важное для клиента неизбежно проявится здесь и сейчас. Как говорят в гештальте, макропроцесс — то, как человек не удовлетворяется жизнью, — проявляет себя в микропроцессах, в частности в процессе встречи в консультативном кабинете. Это позволяет переживать встречи весьма энергично и проживать изменения прямо в ходе сессии. Изменения «здесь и сейчас», осознанности, которые приходят «здесь и сейчас», ценятся людьми. Инсайт при этом — только один из видов осознанности, один из ее уровней.

Люди ценят живую жизнь, насыщенную чувствами. Константин Витальевич говорит и о другой стороне: большое количество людей обесчувствованы, не знают чувств, не могут говорить о чувствах, не в контакте с чувствами, алекситимичны — и страдают. Если человек не знает своих чувств, организм вытесняет переживания на уровень СОМы, и тогда клиента или пациента можно встретить, например, в кардиологическом отделении. В гештальте «сшивается» чувственная ткань с тканью ментальной, с тканью когнитивной, с думанием. Чувства встречаются с мыслями, и вместе они идут навстречу потребностям клиента. Когда они встречаются, это похоже на приятную встречу трех старых друзей, которые давно не виделись у данного клиента. Тогда потребность может быть удовлетворена лучшим образом, или может быть принято решение, что эту потребность удовлетворять человек не станет. Но принцип «здесь и сейчас» остается определяющим: жизнь происходит здесь и сейчас, и гештальт — это очень живая практика консультирования и терапии.

В конце Константин Витальевич добавляет еще один аргумент: по исследованиям во всем мире отсроченные эффекты гештальт-терапии оказываются лучшими по сравнению с другими методами, и существуют доказательные исследования. Если сразу после завершения терапии эффективность примерно сопоставима с динамическими и поведенческими коллегами, то через полтора года гештальт часто выигрывает, потому что клиент обучается замечать процесс. Клиент учится делать «домашнюю работу»: задача гештальтиста не привязать клиента к себе и кабинету, а обучить клиента делать гигиену собственных потребностей. Когда человек начинает лучше работать со своими процессами и потребностями, этот навык уносится из кабинета в живую жизнь, за окно, и терапевт счастливо не встречает такого клиента снова, а клиент счастливо сообщает о высокой эффективности терапии. На этом месте Кирилл Шарков задает следующий вопрос — о перспективах гештальт-подхода в ближайшие десятилетия — и разговор подходит к продолжению.