29. Валамин Андрей. О мифах в терапии. Алтайский интенсив. 2015.

Тема получилась большая, «жирная», как любила говорить Алла Паверинова. Вообще у супервизоров и у терапевтов есть свои мифы, и сама идея этой лекции родилась пару-тройку лет назад на Одесском интенсиве, когда мы с Аллой подумали: хорошо бы сделать плотную лекцию о мифах. Я в каком-то смысле опираюсь на то, что тогда было придумано, но сейчас рассказываю уже с вариациями.

Мне кажется, у нас существует и гештальтерапевтическая мифология, и более широкая, «в целом терапевтическая», и я скорее буду говорить о второй. Обсуждать это можно бесконечно: каждый миф можно долго разбирать, обкатывать на примерах. Я не люблю монологовые лекции, так что в живом формате я обычно прошу перебивать, уточнять, добавлять примеры — это всегда делает разговор точнее.

Мифология, как мне видится, устроена по эпигенетическому принципу. Если объяснять простыми образами, как в теории Эрика Эриксона или как в понимании беременности: каждый следующий этап формируется на основании предыдущего. Сначала фундамент, на нем стены, потом крыша, дальше еще надстройки. Следующий уровень всегда «а плюс х», потом «а плюс х плюс у» и так далее. И поэтому начинать, по-хорошему, стоит с клиентских мифов — потому что именно они лежат в основе тревог, страхов и разочарований не только у клиентов, но и у терапевтов и у супервизоров. Клиентские мифы — это общие мифы про терапию, про консультацию.

Когда мы спрашиваем себя, какой миф самый главный, чаще всего всплывает миф о волшебном изменении. Это представление о том, что терапия — это что-то почти магическое: пришел к специалисту, и жизнь чудесным образом поменялась. На этом мифе держится вечная деятельность недоученных психологов и шарлатанов, потому что любая профанация психотерапии ложится на потребность людей. Люди очень хотят волшебных изменений, и это один из самых устойчивых мифов.

Важно замечать, что как бы мы ни были продвинуты и основательны, мы все равно попадаем под влияние этого ожидания «чуда». У Вересаева есть потрясающая, совершенно незаслуженно подзабытая книга «Записки врача», которую, по-хорошему, надо читать всем докторам, психологам и психотерапевтам: это книга про терапевтическое мышление, про этику, про страдание целителя, про сложности помогающей профессии, про профессиональный цинизм и про многое другое. Там он описывает, как у него заболела жена, и он повез ее к сильному врачу, кажется, к Боткину. Вересаев пишет примерно так: я сам хороший врач, я все понимаю, болезнь у жены банальная, условно говоря, как мы бы сейчас сказали, ОРВИ. Но когда я слушаю доктора, я вдруг обнаруживаю, что каждое его слово мне кажется чрезвычайно значимым. Эти же слова я говорю своим пациентам миллион раз и знаю, что они рутинны, но сейчас доктор для меня — волшебник, мудрец, в нем есть что-то особенное. Это классическая вещь: позитивный перенос. Клиенты приходят к терапевту с этим всегда — всегда, всегда, всегда. Каким бы «продвинутым» ни был клиент, внутри все равно живет надежда на некое чудо.

Тогда терапевт становится таким «расколдовывателем». Клиент как будто заколдован, а терапевт — расколдовывает. Мне очень нравится этот термин, я услышал его у Аллы Павериновой, и он для меня оказался точным. Конечно, это связано с культурой восприятия терапии: в одних социальных контекстах миф о «волшебном специалисте» работает меньше, в других — больше. Всплеск такого мифа многие помнят по временам Кашпировского и Чумака. Я помню, как Роберт Фрейзер, который учил меня трансактному анализу и сертифицировал, приехал и слушал мои рассказы об этом. Он сначала пытался понять рационально: «То есть это человек, который дает психологические консультации по телевидению?» Я говорю: «Нет, он ничего не объясняет, он делает». И пока до него не дошло, он не мог поверить. А когда дошло, он, по-моему, испугался и сказал, что в цивилизованной стране такое невозможно: это было бы уголовно наказуемо. А у нас это оказалось вполне востребованным.

Мне кажется, влияние этого мифа может снова усиливаться по мере нарастания в стране тоталитарных тенденций: запрос на чудо и «магическое спасение» возвращается в такие периоды особенно быстро. И гештальтерапия по самой своей сути этому противостоит, потому что в ней зашит конструкт осознанности, примат понимания над верой. Для гештальтерапевта вопрос «веришь ли ты» — не туда. Вопрос — насколько ты понимаешь суть, насколько ты осознанный. И в этом смысле гештальтерапия выполняет важную социальную функцию: она препятствует тому, чтобы люди превращались в «зомби». Но одновременно гештальтерапевту трудновато, потому что он сталкивается с оголтелым запросом на волшебные изменения.

Если терапевт совестливый, ему в какой-то момент приходится провести клиента через грусть, связанную с похоронами надежды на чудо. Это больно и неприятно, но зато дает пространство для реального изменения — не волшебного, а реального. Пока мы настроены на волшебные изменения, нам трудно получить реальное. Это как в браке: пока ты настроен на идеальную жену, отношения с реальной женщиной не установятся. Нужна эта встреча с разочарованием — и, в каком-то смысле, слава Богу за это разочарование, потому что оно возвращает к реальности.

Этот миф о волшебном изменении проявляется, в частности, в обращении к терапевту как к «специалисту», который знает лучше. Клиент как будто говорит: «Я совсем не специалист по самому себе, а терапевт — специалист, он лучше поймет и лучше узнает». Из этого часто вырастает еще один пласт клиентских переживаний: страх, что если «до самой глубины» узнать про меня всё, то мир разверзнется под ногами, меня запрезирают, отвергнут, и я окажусь окончательно отверженным. И тогда человек предпочитает оставаться как бы «в тумане» про себя, но одновременно надеется, что терапевт каким-то чудом увидит и исправит.

При этом, если в ходе групповых технологий удается познакомиться с переживаниями друг друга, люди приходят к потрясающему пониманию: то, что они считали абсолютно уникальным и «позорным», очень часто свойственно и другим людям. Это дает огромную надежду — надежду на не одиночество. Мне близка экзистенциальная традиция, и подлинное исцеление я во многом понимаю как ощущение не одиночества. Да, есть данность заброшенности: никто никогда не проживет мою жизнь за меня, в этом смысле я экзистенциально одинок. Но с другой стороны, когда я обнаруживаю, что какие-то переживания свойственны и тебе, возникает связь, принадлежность к миру, возможность быть замеченным и хоть отчасти понятым. Не до конца понятым, но уже не отчужденным, не чуждым.

Еще один важный клиентский миф я бы назвал мифом о знании как о главном агенте изменений. Его, кстати, часто разделяет и терапевт. Идея такая: если ты знаешь, как надо, то теперь будет счастье. Но огромное количество людей прекрасно знают, как надо, и все равно ничего не работает. В гештальтерапии на место знания встает осознавание — и это очень разные вещи. Можно очень подробно рассказывать, какая на вкус экзотическая рыба: метафоры, сравнения, «сначала кисленькое, потом вот так», но это совершенно не то же самое, как если вы положите кусок этой рыбы на язык. Вот когда вы положили на язык — это осознавание. Оно даже не всегда вербализуется. Как писал Гюрджиев, «чувством знаете» — вы это проживаете в опыте.

Знание же часто дается как интроект: оно как будто внедрено, но не прожито. А в гештальтерапии самая большая ценность — проживание в опыте. Это как пытаться объяснить, что такое секс, или как объяснять «апельсин»: объяснения не заменяют переживания. Поэтому одна из задач гештальтерапии — перевод от рассуждения к опыту. Не обязательно к действию, иногда к чувственному опыту, но именно проживание дает тот прорыв, который в свое время осуществила гештальтерапия: на место «понимания о жизни» стало «переживание жизни».

Отсюда и важность групповой динамики, и эксперименты в сессиях. Когда клиентка бесконечно говорит, что у нее трудности с мужчинами, терапевт разворачивает ее к реальным мужчинам здесь: либо к себе, если он мужчина, либо к группе. Это не «вытребеньки», а способ вернуться к реальности, которую можно прожить. Реальность может быть другой, но прежде всего она должна стать осознанной.

Тогда становится ясной и базовая цепочка гештальтерапии в любой сессии: замечание, осознавание, осознавание привычных паттернов и риск — риск пробы, риск попробовать по-другому. И как только мы начинаем пробовать, начинается подлинная терапия. Терапия происходит в зоне неуверенности, неловкости, тревожности, неопределенности: там, где мы испытываем волнение, где непонятно, где кажется «неадекватно» и страшно. Вот где происходят изменения.

Если это ухватывать, становится понятнее, что такое поддержка в гештальтерапии. Ее часто путают на бытовом уровне с сочувствием. Сочувствие, по-моему, чрезвычайно важно в любой терапии с человеческим контактом: терапевт без сочувствия опасен, иначе появляется цинизм. Но «поддержка» в гештальт-смысле — другое. Это поддержка поиска, поддержка слабого энергетического поля, поддержка процессов, которые клиентом еще не освоены. Мы поддерживаем тревогу, неуверенность, неопределенность, сопротивление — поддерживаем пребывание и поиск в трудной зоне. Жан-Мари говорил: «Я оказываюсь для клиента там, где он меня не ждет». Я бы добавил: там, где он меня уже потерял надежду ждать. Потому что когда-то он там ждал, а потом жизнь устроилась так, что ждать не стоит. А терапевт встречает его именно там.

Когда мы маленькие, лучшее, что могут давать родители, — поддержка именно в этих зонах: в неопределенности, неясности, неуверенности. Когда мы ревем, когда испуганы, когда в ярости бьем маму лопаткой по голове и кричим, что она дура и не наша мама. Это требует навыка контейнирования. Поддержка не означает «делай со мной что хочешь». Мама отодвигает лопатку, потирает шишку, но поддержка заключается в позволении поиску ребенка быть, в возможности назвать то, что происходит: «Похоже, ты меня сейчас бьешь». В этом есть выдерживание процесса.

Еще один клиентский миф — миф об исключительной значимости действия. Тот самый вопрос «А делать-то что?» Клиент часто норовит проскочить фазу преконтакта и контактирования и сразу выйти в полный контакт: дайте план, дайте инструкцию, дайте технологию. Современная культура, довольно нарциссическая и технологическая, это подпитывает: особенно нарциссически организованные люди могут моментально разочароваться в терапевте, если за 45 минут не получили ясного плана действий. Они начинают метаться по терапевтам, появляется суета и спешка. А ведь преконтакт — это фаза «принюхивания», без нее нельзя.

Дальше в разговоре всплывает еще одна связанная зона мифологии — идеи совершенства, нормы и «правильности». Невроз, если грубо, заключается в том, что я все время отвергаю реального себя и все время стремлюсь быть кем-то другим. Это и есть идея совершенства: вечная неудовлетворенность собой, много стыда, много страха.

С этим рядом стоит миф о самодостаточности. Люди часто говорят, что хотят быть самодостаточными, но я не знаю более самодостаточного существа, чем труп: ему вообще ничего не надо. Если расшифровать слово «самодостаточность», это звучит как «мне достаточно меня самого». Ужас. Я бы скорее хотел нуждаться, быть привязанным. Как сказал кто-то умный, единственная свобода, которая мне нужна, — свобода выбирать свои зависимости. Поэтому к фразе про «опору на себя», которую гештальтисты любят, важно относиться адекватно: да, это важно, но это не абсолют. Это не значит, что я могу жить, опираясь только на себя. Я бы не хотел жить так, чтобы мне было достаточно меня самого. Мне нужны женщины, дети, коллеги, вкусная еда, горы — нормальная человеческая включенность в мир. И в терапии тоже важно потихонечку отходить от мифа о «железной самодостаточности».

Дальше остаются терапевтические и супервизорские мифы. Их, может, и поменьше, но они весистые. У терапевта ко всему добавляется терапевтическая роль, и начинаются свои ловушки. Один из распространенных мифов: «лечит метод, а не терапевт». Клиенты тоже на это легко покупаются: ходят и говорят что-то вроде «лечился тем-то и тем-то, потом решил попробовать гештальтом», как будто это физиопроцедура — какая разница, как зовут тетку, которая накладывает электроды. Хотя вроде азбучная истина, что в психотерапии важны клиент-терапевтические отношения, это постоянно ускользает. Начинающие терапевты жутко переживают: «Я в гештальте или не в гештальте работаю? Это гештальт или не гештальт?» Готовятся к сертификациям, друг друга ловят: «Это не гештальт». И как будто исчезает приоритет помощи человеку над методом. Важно помнить: целитель — человек, использующий метод, а не метод сам по себе. Клиент имеет дело с нами как с терапевтами, а гештальтерапия — это инструмент, которым мы работаем с живым человеком.

Следующий миф — миф о тотальном терапевте. Я вспоминаю, как познакомился с Костей на Всероссийской конференции, кажется, в 98-м году, и кто-то представил его как «тотального терапевта» — по-доброму, имея в виду широту проявлений: гештальт, НЛП, эриксоновский гипноз, клиника и так далее. Но сейчас речь о другом: о мифе, что если я терапевт, я должен быть эффективным всегда и во всем, справляться с любым случаем.

Я помню, как закончил мединститут, меня распределили во Вторую Костромскую поликлинику, дали участок, не дали медсестру, и мне было страшно. Приходят люди, что-то говорят, а я с ужасом понимаю, что честно не понимаю. У меня был большой кабинет с двумя комнатами, соединенными дверью. Во второй комнате на кушетке я разложил кучу справочников. Сижу с пациентом, слушаю с умным видом, понимаю, что ничего не понимаю, и говорю: «Секундочку, мне надо позвонить, главный зовет», выхожу в соседнюю комнату и судорожно листаю справочники. Потом возвращаюсь и делаю вид, что «все понятно». Миф был такой: не дай бог человек обнаружит, что я чего-то не знаю, не понимаю, не умею.

Это быстро прошло, и оказалось наоборот: если клиент видит, что мне непонятно и мне надо подумать, он часто относится с большим уважением и доверием. Не стоит пытаться быть «тотальными». Это портит контакт. Если я как терапевт скажу, что я в затруднении, что мне пока неясно, сложно понять, что я с чем-то столкнулся, мне нужно только одно: зафиксировать, что я остаюсь в терапевтической позиции, я не бросаю клиента. Я остаюсь, я буду думать, мне нужно прийти в себя, сообразить. Многие терапевты боятся: если клиент увидит, что я чего-то не понимаю, всё, труба. Но это не так. Представьте, вы пришли в поликлинику, а доктор сказал: «Мне непонятно. Мне надо почитать, посоветоваться с коллегами. Давайте вы придете через три дня». Это же ощущение надежности: о вас думают, про вас размышляют, вы в руках человека, который не изображает всемогущество.

Третий терапевтический миф, который мне кажется особенно характерным для гештальтерапевтов, — миф об особом значении чувств. «Что ты чувствуешь? Давай к чувствам. Прочувствуй». Но чувства — это не более значимая часть человеческого опыта, чем мысли, умозаключения, ценности, поведение. Более того, как писала Лена Калитиевская, чувства иногда — это скопление дурной энергии в местах, которые не проработаны. Я даже встречал, что начинающих тренеров спрашивают: «Что такое гештальтерапия?» — «Это про чувства», отвечают. И это превращается в редукцию: как будто остальной человеческий опыт не важен.

Есть и супервизорская мифология. Например, миф о том, что супервизия должна давать ответы, что ее приоритет — как можно больше ответов на вопросы. А в моем представлении хорошая супервизия — это когда появляется больше вопросов. Когда появляется больше фона. Когда терапевт после супервизии говорит: «Надо же, я об этом не думал. Интересно, а как это?» Вот тогда супервизия идет туда, куда надо. А если после супервизии терапевт говорит: «Все понятно, ясно, я понял, как и что», это может быть небезопасно, потому что есть риск, что он просто проглотил интроектный багаж супервизии.

И в завершение важно проговорить: все, что здесь обсуждалось, не инструкция «вот так нельзя». Это набор мифов, через которые мы все проходим, потому что мы все люди и всегда пользуемся какими-то картами территории, какой-то мифологией. Одна из задач интенсива — уменьшать наше погружение в эту мифологию, чтобы мифы цепляли нас меньше и появлялось больше свободы. Более того, какой-то миф может быть для меня важной опорой, ведущим ориентиром — и это тоже нормально. Это просто «слепочная универсальная карта», а есть еще и индивидуальная мифология: из семьи, из поколения, от учителей. Миф — не эквивалент слову «ложь». Это способ восприятия, представление о правильном и неправильном, о том, как устроена жизнь.

На этом, пожалуй, все. Хорошего вам дня. И минутку внимания: подойдите шашлыки поесть 9 числа.