21. Вершинин Андрей. Тарасова Елена. Лекция 7. 16-й Воронежский Интенсив. Воронеж. 2015.

Мы начинаем с достоинством и по-человечески: «доброе утро». Хотя сразу становится понятно, что «доброе утро» у всех разное. Для жаворонков это действительно утро, а если человек встает в четыре, то к этому времени у него уже почти полдня прошло. А для тех, кто поздно встает, ощущение другое: когда кто-то рядом просыпается слишком рано, это скорее «добрый вечер». Но все равно важно держать форму и отношение: как ни крути, прилично же надо говорить, это тоже про контакт.

Сегодня лекцию мы будем вести вдвоем с Леной. «Читать» — громко сказано: текста нет, тема будет возникать по ходу. Мы хотели не столько выдать заготовку, сколько поделиться тем, что у нас сейчас есть, и послушать, с кем вы сейчас, что вам важно, чтобы можно было сориентироваться и чтобы лекция не была принесенной извне, а действительно возникала здесь. Это, конечно, рискованно. Волнение приходит волнами: то накрывает, то отпускает, а люди сидят и ждут, смотрят, и ты понимаешь, что надо что-то делать.

Мой привычный способ — вернуться к старым лекциям, где уже есть хороший, понятный текст. Мы с Леной уже читали вместе, например, про манипуляции, про разные виды, про отношения между мужчиной и женщиной, между двумя разными мирами, и тогда мне понравилось. Соблазн уйти в знакомое всегда большой: опереться на готовое, на проверенное. Я даже поймал себя на том, что вроде бы стал спокойнее, но перед выходом сюда все равно тревожно: «надо что-нибудь придумать». Потом вспоминаю надпись на майке: «верни себе творчество». И думаю, правда, если творчество не возвращать, то можно принести красивую форму, но она будет полуискусственная. А пойти в творчество — это реальный риск. И я решаю, что все-таки стоит рискнуть, хотя хочется на что-то опереться. Опираюсь на старые знания, на опыт, но даже вчерашний опыт уже старый. Я проверяю себя, волнуюсь, боюсь, хотя переживание не катастрофическое. И еще замечаю: когда кажется, что ты один, страшнее, а потом вспоминаешь, что мы с Леной договорились, и вдвоем легче. В крайнем случае мы просто будем разговаривать друг с другом, а вы тоже постепенно начнете проявляться.

Лена говорит про свой способ справляться с волнением: обычно она пишет текст, даже если потом им не пользуется, просто чтобы он был, и тогда становится спокойнее. А сейчас текст не написался, «не идет». И она тоже шла и думала, что можно опираться на опыт отношений, на опыт того, что рядом есть мужчина, и из прошлого она знает: на это можно опереться. Она замечала, о чем думала перед лекцией, даже без текста. Внутри звучали темы про женско-мужскую часть, про власть и ответственность, про семейную систему, про передачу ответственности. Но она сдерживается: не хочется наговорить лишнего и создать больше, чем сейчас есть. Хочется услышать от аудитории, что для вас сейчас важно и с кем вы.

Мы просим: поделитесь, как вы отдохнули, что осталось от прошлых дней интенсива, из «прошлых веков» — интересы, ощущения, что живо. И одновременно звучит право на творчество: не обязательно иметь готовые формулировки, можно просто произнести то, что сейчас есть. Мы честно говорим: «нет текста» — не совсем правда, потому что направлений было много, мы обсуждали, о чем говорить, они разные, но как будто сходятся в одно место. Мы решили опираться на аудиторию. И начинают возникать слова: близость, интимность, свое пространство, власть и ответственность, отношения мужчины и женщины.

Из зала звучит про близость и про свое пространство, и мы чуть разворачиваем: у женщин важно, чтобы было безопасное, приятное место, где можно быть. Сразу появляются бытовые шутки, которые точно описывают ощущение «не дома»: когда в отношениях кто-то «врывается» и говорит «мам, я хочу есть», тогда это не дом, тогда не тот случай. Тема начинает проявляться, но при этом есть желание не ускоряться. С утра не хочется гнать, хочется помедленнее, потому что жизнь и так быстрая: мы привыкли действовать, поступать, а остановиться и посмотреть на разницу — труднее.

Я вспоминаю еще одну возможную линию: последняя лекция была про пользу манипуляции. У нас обычно две части: есть польза манипуляции, и есть сложность или вред манипуляции для самого человека. Я думаю, что можно туда вернуться, если разговор туда пойдет. И все равно возвращаюсь к началу: чтобы вернуть творчество, нужно оказаться в нулевой точке. Если мы идем изведанными дорожками, там безопасно, там хорошо, но творчества там не будет. А творчество в своей жизни — это прожить свою жизнь, а не только сценарий в голове о том, как «должно быть». Мы можем двигаться по этому сценарию, разочаровываться, корректировать, но творчество теряется. Для творчества нужен риск, и в этом риске нужно уметь обходиться с собой и миром, доверять себе и миру, доверяться другому. Это не простое соотношение.

Мы договариваемся: обозначим темы, а потом будем возвращаться. Если что-то забудем, если вам станет интересно — маякуйте словами. И если вдруг мы уйдем в знакомые блоки про власть и ответственность, то это тоже нормально: такие тексты уже были, на интенсиве многое повторяется, и иногда повторение полезно. Если для кого-то это будет уже повтором, можно прямо говорить: «хватит», «услышал».

Дальше мы переходим к тому, как формируется власть и управление, на примере ребенка. Вот ребенок чего-то хочет и настаивает. Пока он пользуется своей «властью» — капризничает, требует. Но не все, что он хочет, ему подходит, и взрослый это понимает. Как только ребенок сталкивается с ограничением большей силы, он начинает искать способы добиваться своего, используя то, что у него есть. Сначала это просто сила настойчивости, а потом появляются способы вроде плача, крика, «ааа» — и взрослые называют это словом «манипуляция». Важно понимать: ребенок никогда не манипулирует в том смысле, как мы вкладываем в это слово. Он считывает то, что работает. Он смотрит: на маму действует одно, на папу — другое. Закричал — папа сдался: «да делай что хочешь, бери телефон». И ребенок запоминает: этот способ работает.

Мы приводим аналогии с животными. У кого есть социализированные собаки и кошки, тот знает, как много они делают с хозяевами. Уровень интеллекта там не про то, что «я сейчас манипулирую», просто способ работает — и он закрепляется. В какой-то момент ребенок обнаруживает: он может управлять родителями, они поддаются управлению. Это переживается как власть: я могу влиять, от меня что-то зависит, и тогда становится спокойнее. Это про безопасность: мир страшноват, когда ты ничем не управляешь, а тут хотя бы чем-то можешь. Поэтому дети так радуются, когда пугают: «ааа!» — мир реагирует, от них что-то зависит.

Но если ребенок не сталкивается с границей, если взрослый боится ограничивать, не хочет быть «жестоким», покупает десять порций мороженого, хотя понимает, что будут проблемы, то ребенок становится очень настойчивым и может находить инструменты, которые для взрослого болезненны. Я вспоминаю сцену: маленький ребенок требует игрушку в магазине. Мама, женщина в возрасте, объясняет: денег нет. И ребенок говорит: «Я скажу, что ты бабушка». Мама мгновенно пугается: «тихо-тихо, давай я куплю». У ребенка появился инструмент управления, жестокий для мамы, но он возник не из «жестокости ребенка», а из того, что способ сработал. Он считал уязвимость, проверил — и усилил. Мама отдала ему управление. Кажется, что ребенку хорошо: он получил желаемое. Но это власть, с которой ребенок не сможет обходиться, потому что она чрезмерна. И мама потом уже не сможет выставлять ограничения: он их будет преодолевать тем способом, который особенно эффективен при других людях.

Лена добавляет свой взгляд из другого периода. Она говорит, что у нее старший ребенок уже почти подружка, и это другая реальность: там границы уже не про «успокоить, обнять, удержать», потому что человек подрастает, становится сильным, может «бить достаточно хорошо», и в этом даже хорош. Граница становится другой. Если маленького «разнесло», он не может успокоиться, и мама может спокойно говорить: «нет, нельзя, я вижу, что ты злишься», успокаивать телом, тоном, любовью. И если рядом есть муж, которому можно передать ребенка, чтобы самой подышать, тогда легче оставаться спокойной.

Здесь возникает напряженная шутка: «муж — тиран, садист, а мама добрая», и мы сразу останавливаемся, потому что это не то, что имелось в виду. Просто видно, как быстро в разговоре про границы всплывают роли и обвинения. Я чувствую себя виноватым, Лена тоже — и мы возвращаемся к смыслу. В подростковом, переходном периоде важно держать границу иначе: быть ясным в объявлении требований и одновременно понимать, что это период между детством и взрослостью — «я уже не ребенок, но еще не взрослый». Это время, когда человек учится брать ответственность.

Лена приводит пример: подросток говорит «мама, езжай, у нас все будет хорошо с друзьями, мы поживем, поготовим». А потом мама приезжает, а «носки висят на люстрах» — это кодовое название, все понимают, о чем речь. И тогда взрослый говорит: «слушай, отвечай». Ребенок признает: «не получилось». И Лена говорит, что в такой ситуации очень трудно обходиться без мужчины: важно создавать границы, быть требовательной, но при этом видеть, что ребенку сложно, что это не потому, что он «противный», а потому что период сложный. И пережить его легче не одному. Важно, чтобы было кому жаловаться, чтобы не вся ответственность ложилась на ребенка и не вся — на одного взрослого. Для нее важны отношения, в которых она не одна. Она оговаривается: это желаемая картинка, но так бывает не всегда. Часто человек живет сразу в двух ролях, когда мама вынуждена выполнять несколько функций: быть и мягкой, и строгой, и принимать решения, и отвечать за них в одном лице.

Мы чуть отступаем назад к теме обмена и нуждаемости. Признать значимость другого и свою нуждаемость — непростое переживание. У кого-то оно сопровождается нежностью, у кого-то настороженностью и ощущением опасности. Нежность часто означает, что есть уверенность: если я скажу «я нуждаюсь», я сохранюсь и буду поддержан. Но бывает опыт, когда нуждаемость использовали против человека, или он переживал разочарование, отвержение, и тогда про нуждаемость вообще мало говорят.

Если смотреть через теорию обмена, мы постоянно обмениваемся: невозможно в одиночестве получить все, что нужно. Маленькому человеку недостаточно еды, тепла и продуктов — ему нужно видеть лицо, чувствовать прикосновение, получать реакцию. И взрослым тоже нужен тактильный контакт, визуальный контакт, отклик. Даже то, что вы сидите на лекции, если вы пришли — это уже знак: вам что-то нужно. Можно, конечно, отшутиться, что вас заставили и вы делаете вид, что нуждаетесь, а мы такие довольные: «люди пришли, значит, мы нужны». Но по сути обмен двусторонний: вы тоже нужны нам. У нас есть, чем поделиться, и мы получаем обратно интерес, внимание, включенность. Я прямо сейчас чувствую послание признания: вы слушаете, вы заинтересованы, вы привносите интерес, и это поддерживает меня в том, чтобы говорить. Становится менее страшно ошибиться и «сделать не то».

Лена добавляет про ресурсы: уже рождаясь, человек обладает ресурсами. Ресурсом любви, ресурсом признания. Уже тем, что ребенок рождается, он как будто «назначает» своих родителей папой и мамой — признает их. Улыбка ребенка — это тоже ресурс, который он дает родителям. С самого момента рождения человек не только получает, но и приносит.

Мы возвращаемся к обмену и связываем это с властью. Если говорить совсем «на пальцах», мы обмениваемся ресурсами: товары, деньги, информация, любовь, тепло, признание. Когда идет обмен «деньги на товар» или «любовь на любовь», вроде бы понятнее. Сложность наступает, когда ресурс одного вида обменивается на ресурс другого, и особенно ярко это проявляется между мужчиной и женщиной. Тут же начинается спор: что ценнее? Признание и любовь — ресурс высокого порядка, а деньги и информация — более низкого? Возражение: деньги — это безопасность, без денег не выживешь, а без любви как будто можно. Другая сторона отвечает: без любви тоже не выживешь, потому что это про привязанность, про жизнь в отношениях. Мы смеемся, спорим, приводим бытовые картинки: пришел домой с работы, деньги принесены, а жена говорит «я весь день трудилась, мыла, стирала, готовила, я тебя ждала, давай тепло, любовь». А мужчина слышит «двойное послание». Тут же всплывает логика «вот тебе деньги — люби», и кто-то вспоминает про бордель как про пример обмена «деньги на секс», но это не равно отношениям, не равно любви и привязанности. Появляется сказочная реплика «сначала накорми, в баньке попарь, а потом уже…» — и мы видим, сколько энергии в этом месте, но вопрос остается серьезным.

Смысл в том, что когда у нас есть ресурсы и у каждого что-то есть, все равно возникает дефицит: мне чего-то не хватает, и мне хочется контролировать и управлять. Кажется, что если я управляю, объект «никуда не денется», это снова про безопасность. Но дальше начинается борьба. Если у одного ресурс денег, а у другого ресурс любви, то, чтобы увеличить свою власть, люди начинают принижать ресурс партнера и возвышать свой. Не обязательно из желания унизить — часто из желания признания и гарантированности. Но внешне это выглядит как обесценивание: «что ты там работаешь», «а ты бы без денег что делала», «а ты бы без любви кто». И способы удержания тоже бывают непрямые. Лена приводит пример: как можно «получать» от мужчины не напрямую? Например, болеть. Болеть постоянно — и тогда он «никуда не денется». Это известный механизм. Я вспоминаю случай из Голландии: клиентка голландка, а муж турок, мусульманин, семья ортодоксальная, и внутри этой системы некоторые вещи тоже «работают» именно так, через косвенные способы удержания и влияния.

Мы возвращаемся к идее про вред манипуляции. Манипуляция — это способ непрямого получения: я не могу прямо заявить и попросить, и получаю косвенно, «криво», издалека. Нюанс в том, что получив манипулятивно, ты не можешь этим нормально воспользоваться. Потому что, чтобы присвоить, надо быть довольным: «я получил». А довольная «жертва» выглядит странно и вызывает злость у окружающих. Поэтому в дисфункциональных отношениях напряжение не исчезает: оно копится и разряжается. Если меня «сделали», я буду думать, как вернуть свое. Так появляются качели зависимых и созависимых отношений, роли начинают меняться: «я начальник — ты дурак», затем наоборот, и так по кругу.

Лена пытается сделать переход от манипуляций к творчеству и добавляет важный кусок. В начале мы говорили, что ребенок обнаруживает: он может влиять на мир. Плюс манипуляции в том, что она дает ощущение влияния и силы. И если человек знает про себя, кто он, какие у него способы, из какой он среды, что он делает, чтобы влиять, если это осознается, а не происходит бессознательно, тогда появляется момент свободы. Я могу попробовать новое, потому что у меня есть «запасной ход»: если не получится, я вернусь к тому, что умею. И вот это волнительное место — риск предъявиться иначе, попробовать прямо сказать: «ты мне нужен вот для этого». Это тревожно, потому что не факт, что ответят. Могут сказать: «я тебя побаиваюсь» или вспомнить предыдущий опыт. А могут и ответить. Но это и есть переход от манипуляции к творчеству: зная себя и свои сильные стороны, решиться на новый способ.

Я добавляю, что признать «я есть» — это еще и отвечать, быть готовым к ответственности. А в новом всегда есть риск: вдруг не удастся. Мы понимаем, что времени мало, и договариваемся: можно продолжить после перерыва, например, про власть и ответственность. Но сама идея «попробовать что-то новое» звучит как живая: она воодушевляет, хотя и тревожно. Свои старые способы автоматически всегда доступны, к ним легко прибегнуть, это не вопрос. Вопрос в том, чтобы рискнуть и попробовать иначе — побыть в творчестве и посмотреть, получится или нет.

Мы спрашиваем напоследок, есть ли вопросы или что-то хочется сказать. В ответ — тишина. Тогда мы просто завершаем: спасибо.