109. Хломов Данила. Динамическая концепция личности. Интенсив Одиссея гештальта. 2013.

Сегодня я попробую рассказать некоторые основные соображения, которые относятся к тому, что получило название динамической концепции личности. Для меня это каждый раз непросто, потому что речь идет о попытке примирить типологическое понимание личностных расстройств и идеи гештальтерапии.

Противоречие здесь в том, что типология людей как будто фиксирует человека: мы обозначаем его как человека одного типа, другого или третьего. А если мы обращаемся к идеологии гештальтерапии, то говорим не о структурах, а о процессах. Тогда все, что относится к типологии, оказывается, мягко говоря, ошибочным, потому что базируется на структурах: предполагается, что у человека есть, например, шизоидная структура личности, пограничная структура личности или нарциссическая структура личности. Структура понимается как нечто заданное: этот человек «только такой», и тогда он уже «не другой».

Например, если мы говорим, что у человека шизоидная структура личности, то черты, которые относятся к пограничным проявлениям или к нарциссическим проявлениям, мы считаем невыраженными и как будто можем их не учитывать. Но это не так. Я заметил это очень давно по своей практике. Сначала я занимался как исследователь, как научный сотрудник, особенностями личностной организации у больных с шизофренией и у людей, которые на них похожи, то есть у людей шизоидной группы. Постепенно со мной произошло то же, что происходит со всяким человеком, который долго занимается одним расстройством: начинаешь обнаруживать, что «оно есть у всех людей». Просто протекает по-разному: у кого-то менее выражено, у кого-то более выражено, а у кого-то выражено настолько, что может быть диагностировано как болезнь, то есть начинает мешать функционировать на нормальном уровне.

Постепенно начинаешь распознавать черты этого расстройства, его особенности. Например, аутистические защиты, варианты отгораживания от других людей, начинаешь замечать у всех в большей или меньшей степени. И тут возможны два объяснения. Первое: это самое основное, что есть у человека, поэтому оно есть у всех, а остальные просто этого не замечают. Второе: это эффект профессиональной оптики, когда ты видишь то, чем занимаешься.

Когда я работал в Институте психиатрии Академии медицинских наук СССР, в то же время в Белоруссии, например, была гипердиагностика синдрома Туретта. Почему? Потому что главный психиатр Белоруссии был очень известным исследователем этого синдрома. И из-за этого синдром Туретта «встречался практически у всех белорусов» в тот период — просто потому, что этим занимались и на это смотрели. Такое, наверное, происходило со многими людьми, которые всерьез занимаются своим делом.

Потом обстоятельства сложились так, что мне было страшно уходить совсем в область частной деятельности и частной практики, и я долго оставался к чему-то привязанным. Например, к Государственному научному центру наркологии — уже России, уже после всех изменений. Там я занимался зависимостями. И понятно, при каком личностном расстройстве лучше всего развиваются химические зависимости: конечно, при пограничном. Основная масса людей с пограничной структурой личности имеет в своей истории эпизоды, связанные с употреблением химических веществ, и это типично для пограничного расстройства.

И тогда начинаешь постепенно замечать черты пограничного расстройства у многих людей — в качественном смысле, то есть как нарушение границ «я». Пограничное расстройство, пожалуй, наиболее коротко и точно выразил Кернберг, обозначив его как диффузию идентичности. Важнейшая характеристика человека с пограничным расстройством личности — то, что он точно не знает, что его, а что не его, где он, а где не он. В этом смысле границы все время оказываются мутными. И когда оказываешься рядом с таким человеком — в диагностике или в другой ситуации — постоянно присутствует непонятность: можно ли приближаться, потому что он то резко приближается, то отдаляется. Это нарушение границ становится постоянным фоном.

Потом, после этого, я постепенно уходил из контактов с государственной работой. На это ушло много времени: где-то до середины девяностых, кажется, до 1996 или 1997 года я еще числился, хотя это было странное участие, но тем не менее. А в практической работе стали нарастать случаи, связанные с тем, что на одном из крупнейших психотерапевтических конгрессов конца двадцатого века было сформулировано так: в начале двадцатого века ведущим расстройством была истерия, а в конце двадцатого века основным расстройством, с которым приходится работать, стал нарциссизм. Нарциссизм занял место истерии и стал общим местом.

Истерия хорошо видна и в серьезных психоаналитических описаниях, и в шутливых комедиях. Например, фильм «Убить Фрейда» многие смотрели — про истеричек. Фильм сделан очень точно, там, судя по всему, был хороший консультант: психотерапевтическая подоплека событий выражена очень хорошо, и там много шуток, которые, вероятно, понятны только людям с психотерапевтическим основанием. Например, сцена, где одну из героинь охватывает истерический паралич, и она с ним борется, — это сделано забавно и узнаваемо.

А в конце двадцатого века сказали, что основное расстройство — нарциссизм. Причем он стал настолько общим местом, что ходили упорные разговоры о том, чтобы нарциссическое расстройство личности вообще убрать из расстройств. Если раньше это считалось патологией, то теперь это как будто норма: нарциссов так много, что считать их отклонением уже трудно. Скорее «не нарцисс» становится чем-то необычным. Это, конечно, снова возвращает к теме патологии и нормы: многие вещи, которые в восьмидесятые годы казались странными и патологическими, сейчас выглядят вполне нормально. В интернете даже гуляет список фраз, сказав которые в восьмидесятые можно было бы оказаться в психиатрической клинике, а сейчас это нормальное содержание жизни. Многое меняется, в том числе критерии.

В какой-то момент я и сам оказался как раз в ситуации диффузии идентичности, потому что если я обращался к своей идентичности, связанной с исследованиями, с диссертацией, с шизоидным расстройством личности, то это была одна линия. Другая линия была связана с зависимостями и с тем, что там проявлялось как пограничное — с движением, с контролем. А третья линия была связана с достижениями, с планами, с тем, чтобы что-то сделать и чего-то добиться. И это уже про нарциссизм.

Нарциссизм на самом деле позволяет двигаться вперед, к идеалам: учить что-то, менять себя, развиваться. Основная идея нарциссизма — отрицание истинного «я»: я такой, как есть, не гожусь, я должен стать лучше. Например, «я такой, конечно, есть, но не гожусь; чтобы стать лучше, мне нужно продвинуться в области гештальтерапии». Если бы такой идеи не было, никто бы не продвигался и не учил бы ничего. В нарциссизме есть здоровая часть, связанная с поддержанием развития, и есть очень больная часть, связанная с тем, что человек отрицает себя таким, какой он есть: «я недостаточен, я должен стать лучше».

И поскольку есть такое отвержение себя, человек очень нуждается в поддержке, в симпатии. Но принять это он не может. Потому что те, кто симпатизирует, обращаются не к его великолепным идеям о том, каким ему надо быть завтра, а к нему — к тому, который он есть сейчас. А тот, который есть сейчас, для него «не годится». Возникает разрыв отношений. Поэтому нарцисс — человек, который постоянно находится в одиночестве. Но одиночество одиночеству рознь. Шизоид тоже находится в одиночестве, только для шизоида это прекрасно: наконец-то никто не беспокоит и не пристает. А для нарцисса одиночество вынужденное и болезненное: вокруг нет ни одного человека, который мог бы быть достоин. И если бы он мог найти такого человека, было бы прекрасно — поэтому весь путь нарцисса дальше состоит из очарования и разочарования. Кажется, что встретил замечательного человека, потом выясняется, что он «не такой замечательный», и наступает разочарование, трагедия, нарциссический облом, следующий поиск — и так по кругу.

Один из важнейших исследователей нарциссизма даже предложил вместо слова «нарцисс» термин «трагический человек». При сильном нарциссизме эта трагическая биполярность постоянно присутствует. Но если работать с людьми с очень выраженными нарциссическими вещами, на уровне нарциссического расстройства, у этого есть и плюсы. Например, они постоянно пытаются чего-то добиться в жизни. Если это не психоз и не отрыв от реальности, они добиваются. Другое дело, что то, чего они добиваются, их не устраивает. Они продвигаются, выигрывают конкурсы, становятся владельцами лучших ресторанов Москвы в каком-то году — а потом следует облом и разочарование: «ну и что это?» И они двигаются дальше, на другое поприще. На это поприще, например, «ресторанный человек» пришел после того, как сделал лучшее кадровое агентство, а потом еще что-нибудь лучшее.

Для психотерапевта плюс, понятное дело, в том, что нарциссические люди часто финансово состоятельны. Даже если у них случается разорение или что-то подобное, их «плохо» настолько лучше, чем «хорошо» многих, что это обычно не катастрофа. Но с другой стороны, это довольно безнадежно в смысле рисунка: рисунок, связанный с отрицанием себя и попыткой «употребить себя», тем сложнее, чем более талантлив и умный человек. Если это умный нарцисс, то, скорее всего, справиться с его нарциссизмом не удастся. Вероятнее всего можно только поддерживать и несколько смягчать картину, потому что своими способностями он позволит себе сделать следующий рывок, опять чего-нибудь достичь, потом снова провалиться, снова обратиться к терапевту — и так постоянно.

Если говорить о «трех головах», которые есть у каждого человека, важно учитывать, что они действительно есть у каждого. И если я разговариваю с человеком, то у меня то же самое: у меня есть те же самые три головы, и какая-то из них иногда бывает очень сильно выражена. Тогда, если человек обращается ко мне, например, от своей нарциссической части, рассказывая о достижениях, победах, поражениях, то звучит нарциссическая дилемма, биполярная личность: «тварь я дрожащая или право имею». И на этот текст реагирует какая моя голова? Нарциссическая — точно такая же. Я могу стыдиться, что я «только психотерапией занимаюсь» и еще такого не достиг, или наоборот осуждать: «конечно, нарцисс проклятый». Но в любом случае реагирую я своей нарциссической частью, которая есть у каждого: раз я чего-то достиг, значит, она точно есть.

И задачей становится попридержать непосредственные реакции этой нарциссической части. Может быть, отреагировать от какой-то другой. Потому что часть, связанная с безопасностью и ориентировкой, такая шизоидная, может быть в ужасе от тех рисков, которые берет на себя нарциссическая часть, и можно обратиться к этому. Или пограничная часть может быть охвачена депрессивными переживаниями, отчаянием, связанным с тем, что опять нужно идти в какой-то бой вместо того, чтобы остаться с тем, к кому привязан. Там много разных вариантов. В этом смысле задача — не дать рефлексивный ответ в смысле рефлекса: к вам обращаются от нарциссической части, и вы от нее же отвечаете. А немного попридержав реакцию, посмотреть, нет ли отклика другой части, и нельзя ли обратиться к другой стороне этого человека.

Потом прошло некоторое время, и для меня эти «три головы» стали скорее частями цикла контакта. Потому что если мы смотрим на происходящее с человеком по-гештальтистски, то важнейшее понятие, которое идет из второй книги, из теории гештальтерапии, — это контактная граница. Это то, что меня объединяет с чем-то и с кем-то, с другими людьми, с окружающим миром, и одновременно меня отделяет. Контактная граница позволяет быть в мире и поддерживать свое отличие от мира.

И тогда получается, что если для нас важен не «структурный» взгляд, то структура контактной границы как будто и не существует. Есть структура кожи, есть заборы, есть участки, которые принадлежат мне, но основное не это. Основное — то, что происходит на границе контакта. Например, люди, проходя, видят забор, понимают: «это участок», и обходят его. Важнее то, что происходит, и это и есть граница контакта. Она строится самым разным способом, и способы построения границы контакта называются формами сопротивления. Потому что если бы не было форм сопротивления, то, в общем, не было бы и организма.

Циклы контакта происходят в каждый момент. Они свернуты, часто длятся очень коротко. Многие из этих циклов — это что-то вроде: прошел мимо человека, случайно задел его, и в зависимости от ситуации просто извинился или дотронулся, извинился. Всё, цикл контакта прошел. Но он может быть нарушен на любом уровне, например на уровне ориентировки. Допустим, я настолько смущен тем, что кого-то задел, что это событие разрушает мою собранность: я не знаю, что делать, краснею, отхожу и некоторое время бреду, не очень понимая, куда и как, потому что событие меня «вышибло из колеи», как будто разбило на куски.

И в этот момент оказывается, что могут быть два типа нарушения. Либо нарушена моя безопасность: я настолько испуган, что мне нужно время, чтобы тревога улеглась, и тогда я пойму, что делать. А может быть, это связано с тем, что я чувствую себя неловким. Я шел, думал, что я ловкий, хорошо себя чувствовал, а тут не вписался — и моя нарциссическая сторона, мои нарциссические процессы оказались нарушены. Тогда я поглощен не тревогой, а стыдом, например, по поводу того, что сделал что-то не то.

Когда мы раскладываем цикл контакта по стадиям, нам сначала нужно бывает «собрать себя». Это самая первая стадия. Но обнаружить себя я могу только на фоне. Чтобы понять, кто я, мне важно учитывать фон, на котором я нахожусь: в качестве кого я здесь. Например, если я нахожусь здесь как один из руководителей интенсива, который читает лекцию, я веду себя нормально в этом контексте. А если я распознаю себя как человека, который стремится искупаться, то я сейчас всё брошу и пойду туда. То есть важно понять, в каком я контексте.

В этом смысле я всегда есть «я плюс моя ситуация». Это Излан Мария Рабина. Я обязательно ориентируюсь в чем-то. И в результате этой первой фазы цикла контакта я понимаю, кто я. Потому что если я не понимаю, кто я, если что-то не осознается, то это вообще не предмет психологии. Если мы имеем рефлексивный ответ, это вопросы неврологии, но не психологии: есть стимул, есть реакция, и всё. А всё, что есть кроме этого, то, что мы осознаем, — и есть предмет психологии. Поэтому важно не то, что я есть как физическое тело для других, а то, что я это обнаружил: что я замечаю, что я свое физическое тело каким-то образом обнаруживаю и распознаю.

Например, если я еду в экспрессе в аэропорт, а по какой-то причине именно в этот вагон набилась баскетбольная команда, то я чувствую себя человеком невысокого роста. Это непривычно, потому что обычно я привык чувствовать себя выше «в среднем», а тут окружающее как будто изменило мой рост. Или наоборот: если я еду вместе с группой людей сильно ниже ростом, например в какой-то азиатской стране, скажем, во Вьетнаме, то возникает другая картина. Я — это всегда я и мои обстоятельства, я и мое окружение. И в соответствии с этим я могу что-то планировать.

Но действовать я могу не всегда хорошо ориентируясь в том, что происходит, и даже в ситуации, если я не успел собраться. Кто-то быстро проделывает эту работу — работу по интеграции себя: вот это я, это не я; вот так, вот так; вот я такой, вот мои границы. А кто-то — нет. Например, нужно вести ребенка в детский сад, потому что уже поздно, мама или папа опаздывают на работу. А ребенок как раз интегрируется с трудом: копается, не понимает, что взять — одно, другое, третье. И в конце концов его «приделали»: приделали шапку, приделали всё, иди. А он не успел это понять, не успел синтегрировать: ни что на нем надето, ни что взято, ни свое настроение, ни чего он хочет. И дальше он понимает, что, чтобы сохранить нормальный контакт с окружающими и чтобы хуже не было, ему нужно действовать в таком не очень собранном виде.

Поэтому и говорят: если вы хотите нарушить жизнь шизоидного человека, подгоняйте его. Подгоняйте — и он будет вынужден действовать в несобранном виде, когда он еще не понял, нужно ему или не нужно, что на нем одето, что взято, и так далее. В этом смысле первая фаза — это фаза, когда я понимаю: вот это я, а это окружающее. У меня выстраивается понимание моих границ: я осознаю, что относится ко мне, а что не относится. Это довольно большая работа. Полностью ее, наверное, вообще никогда невозможно проделать, потому что масса процессов: что-то уходит, что-то развивается. Но можно проделать ее на достаточном уровне — быть достаточно интегрированным для следующего действия.

А следующее действие — эту энергию, которая есть внутри, нужно каким-то образом сфокусировать, направить на кого-то. Например, как я сейчас понимаю доэдипальную стадию развития: доэдипальная — это младенец. И если у него что-то не в порядке, то энергия, которая есть — ярость, агрессия, злоба, страх, всё вместе, что выражается в младенческом крике, — не сфокусирована. Это не «против врага» и не «за то, чтобы чего-то достичь», а просто ярость, которая изливается на всё окружающее, не имея фокуса. А потом, на определенном этапе развития, она фокусируется: обнаруживается кто-то, кто является врагом или объектом достижения. В любом случае энергия становится направленной на другой объект.

И вот на второй стадии цикла контакта у нас как раз образуется другой объект. Дальше очень важна моя работа по тому, чтобы этот объект удерживать. Но тут происходит масса драматических событий. Например, с того момента, когда я обнаруживаю, что мне чего-то хочется, я точно обнаруживаю, что этого у меня нет. И ситуацию «мне чего-то хочется, а этого нет» нужно пережить. Это напряжение.

И, слава богу, чтобы пережить ситуацию, когда мне чего-то хочется, а этого нет, существуют разные «химические растворы». Потому что о том, что я достиг чего-то, чего хотел, я узнаю через химические процессы внутри. И люди давно обнаружили, что можно не ждать, пока эти процессы произойдут сами, а взять и сделать их. Точно так же, как крысе удобнее нажимать рычаг, который доставляет удовольствие через вживленный электрод: крыса нажимает на рычаг, чтобы доставить себе удовольствие, и это проще, чем добывать удовольствие сложными путями.

Дальше, если я понимаю, что объект «не моей души», я от него отказываюсь и продолжаю поиски. Это продолжается до тех пор, пока я не нахожу «чебурек моей души». И тогда я могу проделать действия, чтобы этот чебурек приобрести, удовлетворить себя, чтобы что-то нашло место в моей душе обратно. Это действие, в котором я возвращаю себе энергию путем добычи. И последняя часть здесь — нарциссическая.

Иначе говоря, эти же три головы можно описать не как три головы, а как три этапа любого цикла контакта. Сначала я пытаюсь понять, кто я, кто не я, где я нахожусь и какова моя ситуация. Дальше в этой ситуации я обнаруживаю объект, который соответствует моей потребности, — «чебурек моей души». И дальше я простраиваю деятельность так, чтобы его получить. На этом цикл контакта заканчивается, и начинается другой цикл контакта. Например, центральная часть чебурека мне понравилась, а ободочек жесткий, и его нужно выкинуть. Я начинаю искать урну — «урну моей души» — и выбрасываю туда остатки того, что было чебуреком моей души. И так далее. Жизнь строится из этих постоянных циклов.

Если у меня всё сбалансировано, я прохожу циклы нормально, и энергия тратится сбалансированно. А если я в этом цикле «хромаю» на одну из этих трех частей, то поведение нарушается. Например, я настолько сомневаюсь в характеристиках чебуреков вообще, что никак не могу добиться того, что мне нужно. Или я настолько привязываюсь, что каждый раз пропускаю момент, когда хорошо бы уже съесть: остывает, становится не то. Или я слишком рано начинаю манипулировать: схватил первое попавшееся, съел — «господи, гадость какая».

В этом смысле поведение может нарушаться на первой фазе, на второй или на третьей. И задачей терапевта становится обнаружить, где у человека что-то «хромает» в работе этих частей, и постараться это выправить. Если человек совсем не обеспечивает свою безопасность — притормозить. Если он завис в безопасности слишком надолго — в какой-то момент подтолкнуть. Если человек боится привязываться и проскакивает фазу, не рассматривая, не создавая объект, не делая проекцию, то он и не получит особенно ничего.

Это похоже на ситуацию, когда я пошел поесть наскоро, съел и не помню, то ли поел, то ли нет, хотя в животе тяжесть есть. Физически я съел, но что я не сделал? Я не «съел образы продуктов». Психологически я остался голоден. Поэтому я пытаюсь насытить себя еще: я как бы еще хочу есть, я голоден. А с другой стороны, это уже чересчур, и получается, что я постоянно переедаю из-за того, что не ем качественные образы: слишком спешу и психологически себя не удовлетворяю.

Ладно, это уже дополнительные вещи. Думаю, надо останавливаться. Спасибо за внимание.