Перейти к содержимому
Дмитрий БасовПсихолог, групповой терапевт, гештальт-терапевт

Статья

Групп-аналитический круг и окружающая его сеть. Лекция 2.

The Group-Analytic Circle And Its Ambient Network

Лекторий в телефоне

Приложение для Android

MeetMemo

Журнал психолога

Э. Джеймс Энтони рассматривает теоретические основания группанализа и его возможности за пределами психотерапевтической группы. Опираясь на опыт сотрудничества с Фоулксом, обсуждает соотношение индивидуального психоанализа и группанализа, особенности переноса, регрессии и игры в групповом пространстве. Центральное место занимает представление о группаналитическом круге как части более широкой сети межличностных и социальных отношений. На примере терапевтического учреждения Энтони показывает, как взаимосвязанные группы позволяют выявлять и прорабатывать бессознательные конфликты на индивидуальном, групповом и институциональном уровнях, подчёркивая необходимость развития самостоятельной теории группанализа.

Оглавление

Вторая ежегодная лекция памяти З. Г. Фоулкса, организованная Обществом группового анализа, состоялась 22 мая 1978 года в Королевском медицинском обществе в Лондоне. Лекцию прочитал профессор Э. Джеймс Энтони.

 

Э. Джеймс Энтони

 Э. Джеймс Энтони, доктор медицины, член Королевского колледжа психиатров, дипломированный специалист по психиатрической медицине, член Американской ассоциации групповой психотерапии.

Профессор детской психиатрии имени Бланш Ф. Иттлсон, Медицинская школа Вашингтонского университета, Сент-Луис, Миссури, США.

Преподаватель и обучающий психоаналитик Психоаналитического института Сент-Луиса.

 

 

 

Преамбула: Размышления в летний день

Почти каждый год я летом приезжал в Лондон и проводил один день в Хэмпстеде с Майклом Фоулксом. Мы старались проводить как можно больше времени — если светило солнце, то в саду за домом — за разговорами о том, что интересовало нас обоих: о будущем группоаналитической психотерапии и её связи с психоанализом, о неистовых терапевтических движениях, которые периодически охватывали Соединённые Штаты, словно эпидемии аффективного расстройства, и о порой запутанной и малопонятной политике Американской ассоциации групповой психотерапии. Иногда мы становились «группой из двух человек», и наше общение делалось оживлённым, забавным и даже слегка язвительным; а иногда мы непредсказуемо возвращались к прежней форме психоаналитического взаимодействия в паре, и наши мысли безмолвно перетекали от одного к другому. Мы ничего не говорили, но, казалось, были в тесном контакте. Такой характер нашего общения неудивителен, поскольку именно на кушетке, проходя у него анализ, я пережил своё психологическое рождение, или «вылупление» (как выразилась Малер, хотя мне и не нравится эта ассоциация с птичьим двором). Позднее я перешёл в групп-аналитический круг, а затем и в более широкую профессиональную сеть, окружавшую его.

Мы часто вспоминали время, проведённое в Нортфилде, где я в течение года был несколько озадаченным и растерянным участником так называемого «Нортфилдского эксперимента». Я вспоминал, как впервые неуверенно отдал честь — я, человек, которого трудно было представить в звании капитана Королевского армейского медицинского корпуса, — Фоулксу, майору того же корпуса, в котором было на удивление мало военного, и получил в ответ довольно причудливый жест рукой, который мог означать что угодно — от «вольно» до «пойдёмте выпьем по чашке кофе». В этом военном госпитале под его руководством я приобрёл свой первый опыт работы в качестве группового психиатра и психиатра, работающего с терапевтическим сообществом. К этому добавлялась небольшая примесь адлерианства, привнесённая майором Бирером, а также немного идей Биона, Рикмана и ряда других «измов», которые время от времени включались в Эксперимент. Однако главным авторитетом для меня оставался Фоулкс. В те дни я был настолько наивен, что Нортфилд был для меня всего лишь центром лечения неврозов, и только позднее, после войны, я с удивлением и удовольствием узнал, что, сам того не ведая, стал частью истории групповой психотерапии, — обстоятельство, благодаря которому меня часто приглашали на обеды в первые годы моей жизни в Соединённых Штатах, пока Нортфилд не отошёл в забвение. Тем не менее идеи, зародившиеся там, живы и поныне.

В этот квазивоенный период я почувствовал, что Фоулкс очень привлекает меня как человек. Поначалу мне было трудно понять его манеру говорить словно на ощупь: необъяснимые заминки, отклонения мысли в сторону, внезапно обрывающиеся фразы, нередко запутанный синтаксис и постепенное угасание мысли, отчего ты непонятным образом оставался висеть в воздухе. Лишь много лет спустя, после интенсивного опыта на кушетке и в кругу, у меня самого начал складываться такой же стиль общения, хотя мне так и не удалось достичь той таинственной туманности, которая была его особой чертой. У бессознательной идентификации есть свои пределы, но по мере того, как я убеждался в эффективности этой манеры как терапевтического инструмента, я стал пользоваться ею более осознанно. Эта недосказанность заставляет пациента самостоятельно распутывать нити мысли и стараться осмыслить смутно различимые представления своего внутреннего мира. Каждая заминка служила небольшим психологическим толчком, дававшим ход ассоциациям. Пожалуй, самый ценный урок, который я получил от Фоулкса, состоял в том, что терапевту важно не навязывать себя и что у прямого высказывания есть свои пределы. Это вполне согласовывалось с моим формировавшимся подходом к работе с детьми, отчасти перенятым у Пиаже: на ощупь, почти исподволь проникаешь во внутренний мир ребёнка, забывая о правилах грамматики и вовсе не обращая внимания на пунктуацию. Я не только начал общаться, как Фоулкс, но и за долгие годы общения с ним порой ловил себя на том, что веду себя так же: например, в замешательстве провожу рукой по волосам, но опять-таки с меньшим эффектом, поскольку всё больше лысею. Как я уже говорил, у бессознательной идентификации есть свои пределы: в Нортфилде мы вместе работали и играли. Я заметил, что его игра в теннис, как и его терапия, была непредсказуемой, часто преподносила сюрпризы и позволяла соперникам выполнять основную часть работы. (Наблюдая за пациентами в группах, я всё больше поражаюсь тому, как часто стиль — это сам человек: стиль пронизывает всю его личность и то, как он предстаёт перед другими.)

Когда война закончилась, я был уверен лишь в двух вещах: я хотел стать психиатром-психоаналитиком и хотел работать с детьми. Тут жизнь решила поставить меня на фоулксовский конвейер, который неуклонно вёз меня вперёд: сначала я был его анализандом в учебном анализе, затем — аналитиком, делившим с ним кабинет, его учеником в области групповой динамики и групповой психотерапии, котерапевтом в аналитически ориентированной группе, его коллегой-консультантом в больнице Модсли, соавтором книги о групповой терапии с психоаналитической точки зрения, и, наконец, мы оба стали приглашёнными профессорами в Университете Северной Каролины в Соединённых Штатах. Когда я эмигрировал в Америку, многие тамошние групповые психотерапевты видели во мне его младшего представителя или второе «я» и потому относились ко мне с большим и совершенно незаслуженным уважением. Так, на праздновании 25-летия Американской ассоциации групповой психотерапии мне предложили выступить с речью главным образом из уважения к нему и его работе. (Стоит мимоходом заметить, что в Америке я действительно много выступаю по одной очень простой причине: если говорить там по-английски на тот особый лад, на какой говорят на этом острове, и иметь обыкновение произносить слово «томат» как «то-ма́-то», а не как «то-мэ́й-то», приглашения прочитать лекцию так и сыплются!)

В те прекрасные летние дни, которые я продолжал проводить с ним во время своих приездов на этот восхитительный остров, меня, как всегда, поражал его неизменный энтузиазм по отношению к делу всей его жизни и всему, что его интересовало. Он рассказывал о планах будущих проектов, на осуществление которых потребовались бы десятилетия. Меня заражала не столько его энергия, сколько его исполненность надежд, на которую я всегда откликаюсь, где бы и у кого бы её ни встретил. Например, я вспоминаю, как мой дорогой соавтор, доктор Тереза Бенедек, на восьмидесятом году жизни приступила к монументальному труду о женской сексуальности и успела почти завершить его до своей смерти. Вспоминаю, как Рене Шпиц водил меня по своей квартире, показывая огромную коллекцию фильмов о младенцах, которые ещё предстояло проанализировать. Он с гордостью говорил, что впереди у него по меньшей мере двадцать лет работы, а ведь ему тогда было уже за восемьдесят. В последние годы моего общения с Фоулксом напоминание о смертности никогда не было далеко от нас. Когда мы сидели в саду в тепловатом свете, который в Британии нередко заменяет солнечное сияние, он порой начинал дрожать, поскольку терморегуляция у него была нарушена, и жаловался на странные ощущения. По какой-то причине, которую я так и не смог до конца понять, он считал меня надёжным врачом и часто прерывал наши разговоры о психоанализе и группах ради короткой медицинской консультации по поводу своего сердца, щитовидной железы, скачков температуры и бессонницы. Побывав последовательно его анализандом, учеником, коллегой и сыном, я был готов принять и эту новую роль и ради него обращаться к медицинским учебникам. Та часть меня, которая была способна трезво оценивать происходящее, относилась ко всему этому с лёгкостью, видя в нём неизбежный оттенок ипохондрии, сопровождающий жизнь людей за семьдесят, когда здоровье становится всё более ненадёжным. Помню, как однажды он повёл меня на соседнее кладбище и показал место, где будет развеян его прах. Мы также рассматривали окружавший нас психоаналитический круг праха — великие представители нашей профессии превратились в маленькие урны с неорганическим веществом, неподвижным, бесчувственным, лишённым сознания, аффектов и способности к общению. Это возвращало к древнему мрачному вопросу, но уже в новой форме: что лучше — быть мёртвым Фрейдом или живой свиньёй? И всё же ни у одного из нас это не вызывало чрезмерной экзистенциальной тревоги. Мы продолжали оживлённо беседовать в безмолвном обществе мёртвых, и мне невольно вспоминались слова Гёте, которые часто цитировал Фрейд, — «милая, прекрасная привычка жить». И, как ни старался я, глядя на урны и покрытые травой участки земли, я видел перед собой образы не праха, а книг, записей, статей, учебных семинаров и терапевтических сессий.

Как вы, вероятно, уже заметили по этому пёстрому набору воспоминаний, я с ностальгией вспоминаю многие разные отрезки моей жизни с Фоулксом. Тридцать три года — значительная часть жизни, и на протяжении некоторой части этого периода он был самым важным человеком в моей жизни. Прежде чем перейти к разговору о его работе и о том, как она повлияла на меня и на мою работу, я всё же хочу привести цитату из его краткой рецензии на книгу Макса Шура «Фрейд: жизнь и умирание», поскольку она кое-что говорит о том, как он смотрел на человеческую жизнь, и, возможно, о том, что, по его мнению, нам, его последователям, следовало делать с его работой:

«То, что Фрейд предстаёт перед нами как человек (сказал он), никого не удивит. Удивительнее то, что он, по-видимому, был более душевно неблагополучен, чем можно было бы судить по его трудам. Становится ясно, что его навязчивая работа отчасти была бегством от тревожного беспокойства и депрессивных настроений. Его труды в целом представляются скорее средством самоисцеления от личных страданий, как и в случае великих писателей и художников. В сущности, это соответствует впечатлению, которое у меня давно сложилось на основании самих трудов Фрейда. А именно: их следует рассматривать как произведение творческого воображения, хотя в них подчёркивается научный подход и они, несомненно, написаны в научном духе. Иными словами, труды Фрейда следует понимать в свете его эпохи, его собственного языка и образа мышления. Нельзя строить на них слишком многое из того, что является новым, не рискуя утратить их суть. Если мы хотим добиться дальнейшего существенного прогресса, нам следует, в полной мере усвоив их, строить заново» (1973).

Нетрудно заметить, что в этих прерванных отношениях всё ещё действует неразрешённый, идеализирующий и преобразующий перенос. Примерно на полпути нашей совместной жизни он стал для меня Майклом, а я для него — Джеймсом, но он никогда не мог быть просто Майклом, потому что был для меня ещё столь многим и значил гораздо больше. Когда я входил к нему, я отчасти входил в собственное прошлое, в долгие годы сокровенных признаний и переживаний. Он знал меня и снаружи, и изнутри — по работе на кушетке, по групп-аналитическому кругу и по общей для нас окружающей сети. Всё это соответствовало разным уровням знания, понимания и взаимодействия. Я, в свою очередь, узнал его лучше, чем обычно узнают своего аналитика, и это стало неожиданным «опытом роста»: вместо пары, занятой аналитической проработкой, мы стали парой, работающей вместе (здесь я вспоминаю убеждение Винникота в том, что к завершению аналитического лечения должны установиться отношения между двумя самостями).

Именно потому, что я так хорошо его узнал, я более чем уверен, что о собственной работе он сказал бы то же, что говорил о работе Фрейда: на её основе нельзя построить слишком много нового, не рискуя утратить её суть, и, полностью её усвоив, нам лучше строить заново, если мы стремимся к дальнейшим существенным достижениям. Позднее я увидел в нём — чего никогда не замечал ни из наклонного положения на кушетке, ни изнутри магического круга группы — некоторые из тех же черт, которые он обнаруживал у Фрейда: неугомонность, соматические тревоги, сомнения и депрессии, а также стремление к новым психологическим горизонтам. Думаю, у всех нас, фрейдистов, есть эта толика фрейдовского невроза, которая делает нас более чуткими к чужой боли и усиливает нашу способность сопереживать. Фрейдовское недомогание, как признавал и сам Фрейд, было также прелюдией к творчеству. Во многих отношениях Фулкс был фрейдистом в той же мере, что и любой другой из моих знакомых, но это нисколько не мешало ему исследовать области, по большей части оставленные Фрейдом без внимания. Он не видел никакого противоречия в том, чтобы быть одновременно психоаналитиком и групповым аналитиком.

Прежде чем перейти к своей основной задаче, позвольте мне сказать несколько слов о Фрейде как социальном теоретике — об этой стороне его деятельности, которая по большей части оставалась без внимания, особенно со стороны психоаналитиков.

Психоанализ и групповой анализ

Фрейда порой обвиняли в том, что он был «интрапсихически фиксирован» и лишь в малой степени интересовался окружающим миром и населяющими его людьми. Утверждали также, вопреки многочисленным свидетельствам обратного, что его последователи послушно шли за ним по пути погружения во внутренний мир и выработали неприязнь к многоличностным и трансперсональным ситуациям, из-за которой неохотно признавали групповую психотерапию родственным и вместе с тем альтернативным методом лечения. Действительно, многие «классические» психоаналитики относились с некоторой враждебностью к тем психоаналитикам, которые занялись групповым анализом, и действительно, Фрейд однажды откровенно признал, что, будучи поглощён разработкой психоанализа, он располагал слишком малым временем, чтобы исследовать смежные области биологических и социальных наук, не оставив при этом множества нерешённых вопросов. Именно Хартманн, стремившийся к созданию общей психоаналитической психологии, первым указал на многочисленные вклады Фрейда в социальную психологию. Так, в своей статье «Культура и современная нервозность» (1908) Фрейд ясно и систематически изложил, как культурные факторы влияют на жизнь влечений и возникновение невроза. В своей ранней теории неврозов он постулировал, что сексуальное насилие над ребёнком является ключевым этиологическим фактором. Увлечение темой «Тотема и табу» (1913) побудило его применить психоаналитические знания к антропологическим проблемам и положило начало его гипотезе о первобытном отцеубийстве. Однако именно в работе «Образование группы» (1921) он впервые попытался объяснить групповые психологические явления и построил изящную рабочую модель, изображающую либидинозное устройство групп (с лидером и без чрезмерной организованности), в которых участники ставили один и тот же объект на место своего Я-идеала и тем самым идентифицировались друг с другом в своём Я. Использованная Фрейдом схема вполне могла бы занять место в любом современном учебнике по психоаналитической групповой динамике, хотя она, по понятным причинам, не отражает всей теоретической картины. Эта «простая идея», призванная объяснить психологию групп, пришла ему в голову весной 1919 года, а два года спустя он воплотил её в жизнь. С одной стороны, он пытался объяснить психологию групп, исходя из изменений в психологии индивида, а с другой — опирался на психологию группы, чтобы предложить модель строения психики индивида, положившую начало его структурной теории. Как он сам говорил, он понимал, что лишь слегка коснулся обширнейшей темы, разработка которой только начиналась, и, если мысленно встать на его тогдашнюю точку зрения, становится очевидной его невысказанная надежда на то, что кто-нибудь из его последователей продолжит возделывать эту многообещающую почву.

Феноменология, к которой он решил обратиться, была бы знакома всем современным группоаналитическим психотерапевтам: агрессия и ответная агрессия, перекрёстные идентификации, сильные внушения, действующие в отношениях между членами группы, постепенное ослабление сдерживающих механизмов с течением времени и повсеместное присутствие любви и ненависти, зависти и ревности, нарциссизма и нарциссической идеализации. Он также затронул тонкие и по-прежнему загадочные механизмы эмпатии, проблемы лидерства, заместительства лидера и групп без лидера. Он отметил возникновение личного мифа, посредством которого индивид находил выход из групповой матрицы.

Возможно, его самый значительный вклад в изучение групповой динамики состоял в том, что он подчеркнул антагонизм между неврозом и групповыми образованиями, сделав при этом замечательный клинический вывод. Когда индивида выводили из привычной для него группы, он становился жертвой невроза, или, если процитировать самого Фрейда, «там, где группообразование получило мощный импульс, неврозы могут ослабевать и, во всяком случае, на время исчезать». Далее он говорит, что «предпринимались также оправданные попытки использовать этот антагонизм между неврозом и групповым образованием в терапевтических целях». Мы знаем, что здесь он говорит главным образом о большой группе, но этот довод можно было бы применить и к малой группе. Более того, терапевтический потенциал малой группы не сводился бы на нет некоторыми недостатками, которые Фрейд приписывал большой группе, а именно более жёстким контролем, неумелым функционированием и склонностью к незрелому мышлению по типу первичного процесса. Если, как говорит Фрейд, невротик, лишённый группового опыта, создаёт собственный мир воображения, собственную религию, собственный набор симптомов, собственную систему бредовых представлений, то почему этот первый великий психолог группоаналитического направления не сделал следующего важного логического шага и не стал настаивать на том, что в случаях определённого типа погружение в терапевтическую группу могло бы привести к излечению и что этот подход следовало бы испытать? Если бы он проявил такую инициативу, он создал бы два взаимосвязанных метода терапии — психоанализ и групповой анализ, — которые опирались бы на общую метапсихологию, пользовались бы общим языком и взаимно обогащали бы друг друга в теоретическом и клиническом отношении. Тогда не произошло бы раскола между психологическими направлениями, из-за которого впоследствии пришлось прилагать усилия к их воссоединению.

Остоу (1977) высказал несколько интересных предположений о развитии весьма значимой социальной теории Фрейда, основанной на отношениях группы с её лидером. По его мнению, три главные работы в этом контексте — «Тотем и табу», «Психология масс» и «Человек Моисей и монотеизм» — представляют три этапа становления первобытного вождя как незаменимого героя, который в конечном счёте несёт ответственность за культурное развитие группы. Все три работы по-новому освещают механизм сохранения лидерства после смерти лидера, а изложенное в них можно рассматривать как увлекательное аллегорическое описание ранней истории психоаналитического движения в понимании Фрейда, а также как выражение его страхов и фантазий относительно его будущего. В возрасте 56 лет ему пришлось столкнуться с уходом своих самых многообещающих учеников, и потому он писал о желаниях смерти, лежащих в основе их мятежности. В 65 лет его, по-видимому, больше занимала проблема поиска подходящей, хотя и неизбежно уступающей лидеру, замены после его смерти. Новый лидер должен был сохранять единство группы, устранять внутренние угрозы, формировать круг преданных сторонников и использовать либидинозные потребности членов группы. (В то время он видел своим преемником Отто Ранка.) Незадолго до смерти он вновь обратился к тому, что происходит после смерти прежнего лидера, но теперь судьба группы отделяется от судьбы её учения. Сохранение лидерства считается само собой разумеющимся, но рассматривается более скептически, а за отсутствием того, кто мог бы надёжно взять на себя роль хранителя системы, сохранение ценной теории и памяти о прежнем лидере было поручено подготовленной элите (на которую, предположительно, легла бы ответственность за создание необходимых институтов и обществ). В ходе такого развития неизбежным было явление раскола, поскольку всегда находились хорошие и плохие сыновья (и дочери), склонные идти каждый своим путём.

Хотя Фрейд говорил о сохранении «ценной теории», он не хотел бальзамировать психоанализ. Он воздерживался от того, чтобы называть его системой, и вместо этого подчёркивал его незавершённость, гибкость и предварительный характер значительной части его положений. Он сам внёс множество поправок и переформулировал многие положения, ожидая, что последующие практики будут поступать так же. Как сказал о нём Фоулкс в приведённом ранее замечании, его последователям, полностью усвоив теорию, следовало бы строить заново, если они хотели добиться дальнейших существенных успехов.

В Британии противостояние между психоанализом и группанализом было менее выраженным, чем в Америке, поскольку многие ведущие психоаналитики этой страны проявляли глубокий интерес к групповой динамике. Тем из нас, кто, в понимании сэра Томаса Брауна, является существами земноводными, довольно трудно понять, почему мы вновь оказываемся перед дилеммой двух культур — культуры индивидуальной терапии и культуры малых и больших групп. Порой казалось, что «чистые» психоаналитики приравнивали интерес к групповой психотерапии к ереси, а к практикам, сочетавшим различные терапевтические культуры, относились с подозрением, а иногда и с откровенной враждебностью. Фоулкс испытал это на себе, как и многие творчески мыслящие психоаналитики в Соединённых Штатах, которые также пострадали от того, что Джеймс Джойс однажды назвал пригвождением к «жестокому вымыслу» (cruelfiction). И это действительно жестокий вымысел, имеющий очень мало общего с реальностью группанализа. Вредоносное и ошибочное разделение терапии, в которой участвуют двое, и терапии, в которой участвуют многие, породило предубеждения и пренебрежительное отношение. Индивидуальный подход считался более «глубоким», ориентированным на интрапсихические процессы, имеющим метапсихологическое основание и технически связанным с необычайным феноменом переноса и невроза переноса, при котором в ходе лечения искусственно создавалось заболевание, впоследствии в ходе того же лечения «излечиваемое». Групповой подход, напротив, рассматривался как несколько поверхностный, межличностный или трансперсональный, лишённый метапсихологической основы, относительно внеисторичный и ослабляющий эффективность всех своих терапевтических усилий из-за необходимости одновременно сосредоточиваться на слишком большом числе людей. Кроме того, считалось, что он пытается работать со сложными явлениями переноса в условиях, совершенно для этого не подходящих, и даже необоснованно претендует на возможность возникновения группового невроза переноса. Это неизбежно навлекало на него уничижительное обвинение в «диком анализе», а в психоанализе трудно представить себе более тяжёлое обвинение.

В своих автобиографических заметках (1969) Фоулкс предельно ясно указал, что «две культуры» представляют собой ложную дилемму. Как он сам выразился:

Я сам никогда не утверждал, что интерес к групповому анализу развивается в ущерб интересу к психоанализу; как я уже не раз объяснял, групповой анализ — это одновременно и меньше, и больше, чем психоанализ. Если рассматривать его исключительно с психоаналитической точки зрения, то он представляет собой не более чем применение психоаналитического понимания, мышления и установки к психотерапии в группе. С точки зрения психотерапии в целом и изучения человека групповой анализ способен внести вклад, выходящий за рамки вклада психоанализа, хотя никоим образом его не заменяет.

Это было весьма взвешенное высказывание, не умалявшее достоинств ни одного, ни другого подхода, и приходится сожалеть о том, что противостояние существует и сохраняется. Самое поразительное и в то же время предсказуемое состоит в том, что наиболее решительное противодействие исходит от психоаналитиков, которые не имеют никакого опыта участия в терапевтической группе, не поняли значения работы Фрейда «Психология масс» и того, почему он счёл необходимым её написать, и зачастую реагируют на групповую терапию скорее в духе соперничества, чем с пониманием, тогда как непредвзятому наблюдателю ясно, что эти две формы терапии могли бы взаимно усиливать друг друга как в терапевтическом, так и в научном отношении. При этом следует также добавить, что не каждый психоаналитик психологически подготовлен к тому, чтобы стать групповым аналитиком, и наоборот, хотя каждому психоаналитику, который всерьёз задумывается над этим вопросом, следовало бы самому пройти групповую терапию, чтобы лучше понять конфликты, от которых страдают его учреждения и общества, и, возможно, более эффективно с ними справляться. Однако это утверждение следует дополнить оговоркой: понимание групповой динамики отнюдь не уберегает объединения групповых аналитиков от сходных «групповых болезней» или междоусобиц. Подобно войне, такая групповая разобщённость, как указывал Фрейд, заложена в человеческой природе и в устройстве человеческих институтов, и зачастую лучшее, что можно сделать, — выработать тактику её смягчения. Нет сомнения, что параноидальное восприятие усиливается по мере роста нашей искушённости в психологии, которая ведёт к тому, что каждый, по словам Фрейда, «непрерывно занят психологическим анализом своих ближних».

Групп-аналитический круг

Групп-аналитический подход к групповой психотерапии, вобравший в себя значительную часть идей психоанализа, складывался не за один день, поскольку был призван разобраться с некоторыми проблемами, которые сразу же привлекли внимание Фрейда 70 лет назад, когда он выдвинул положение о взаимном влиянии «индивида и группы», при котором психология индивида изменяла психологию группы, а психология группы перестраивала психику индивида. Очевидно, эти тонкие механизмы взаимного влияния требовали бифокального наблюдения, при котором внимание в равной мере сосредоточено на индивиде и на группе. Если это взаимное влияние существовало, то исследованию подлежала ситуация, характеризующаяся множеством переменных. Именно это и взялся исследовать групп-анализ.

С самого начала было очевидно, что психоанализ и групповой анализ плохо уживались друг с другом, поскольку и индивид, и группа пытались быть услышанными одновременно, создавая для непосвящённых подлинное вавилонское столпотворение, в котором требовались навыки и психоаналитика, и группового аналитика, чтобы связать инфантильный невроз, инфантильную сексуальность, исходный семейный конфликт, мощные механизмы вытеснения и интернализованный конфликт между влечением, незрелым Я и интернализованным авторитетом с происходящими здесь и сейчас трансакциями, коммуникациями, взаимодействиями и групповыми конфликтами. Фоулкс с самого начала осознавал эти трудности и постепенно вырабатывал свой метод путём проб и ошибок, используя группу как лабораторную среду, в которой его развивающиеся идеи постоянно проверялись наблюдением, формулировались заново и пересматривались. (Больше всего в потоке новых групповых техник, захлестнувшем нас в последние годы, тревожит и удручает то, что они вырастают за одну ночь, словно грибы, их жадно поглощают, порой с отравляющими последствиями, а затем, за короткий срок, который маркетологи называют периодом повального увлечения, а в финансовом смысле — тучным периодом, они хиреют и исчезают, оставляя после себя множество дезориентированных и дезорганизованных пациентов, словно ятрогенные памятники.

Говоря о психоаналитической ситуации, Фрейд открыто признавал, что ему не нравилось, когда пациенты пристально смотрели на него, и потому он укрылся за кушеткой, в то время как бессознательные группы, присутствующие в жизни пациента, укрылись «под кушеткой» (если воспользоваться забавным названием статьи Фрица Редля). Редль подразумевал здесь, что аналитическая ситуация, с виду столь пустая, на деле была населена призраками групп, начиная с первичной семейной организации, и что воздух оглашался голосами — поддерживающими и преследующими — друзей, родственников и врагов, составлявших социальную орбиту пациента. «Группа под кушеткой» продолжала оказывать своё незримое воздействие на протяжении всего лечения, и пациенту предстояло научиться справляться с этим воздействием, а также с самим собой и своим аналитиком. Хартманн упоминал «всю сложность отношений индивида с другими людьми как объектами любви, ненависти, страха и соперничества». Подобно Фрейду, он не сделал следующего шага и не предложил круга, в котором участники оказались бы лицом к лицу, — психосоциальной среды, где внутреннее и внешнее могли бы встретиться. Невольно возникает подозрение, что психоаналитическая ситуация (и Фрейд первым бы это признал) устроена ради психологического комфорта аналитика: он располагается вне поля зрения, его внимание свободно парит (что, к сожалению, порой располагает к дремоте), его отношения с пациентом «асимметричны», его короткий «час» длится 45 или 50 минут, а внимание сосредоточено на одном пациенте. Групповой аналитик воплощает «группу под кушеткой», рассаживает её участников на стульях по кругу, превращает каждого из них в пациента, а не в проекцию, и сам присоединяется к кругу на полтора-два часа для встречи лицом к лицу. Здесь негде укрыться, нет ни дипломатической неприкосновенности, ни «асимметрии», а всё тело открыто взглядам, так что ни движение руки, которой чешут нос, ни подавленный зевок не могут остаться незамеченными, и все нарциссические вложения в харизму — всемогущество, всеведение, оптимальное психическое здоровье, богоподобная невозмутимость и ещё более глубокие архетипические свойства — могут подвергнуться суровому испытанию. Магический круг с его многочисленными уровнями коммуникации, сознания и контроля, с его каналами влияния и контактом глаза в глаза может стать испытанием огнём для терапевта, который всю жизнь прятался за кушеткой.

Фоулкс двойственно относился к употреблению термина «лидер», поскольку лидерские качества группового аналитика прямо противоположны тем, которые Фрейд описал в «Психологии масс». Это лидер, который не ведёт за собой, «лидер», который не навязывает своих взглядов, лидер, который не разрабатывает стратегию для группы, лидер, который часто идёт туда, куда ведёт группа, и лидер, который постепенно передаёт самой группе значительную часть той руководящей роли, которую она ему приписывает. Ни Фоулкс, ни я, когда мы покинули безопасное место за кушеткой и вышли на рыночную площадь круга, ни разу не почувствовали, что изменили свою аналитическую позицию. Мы оставались психоаналитиками внутри группы, но добавили к своей позиции группоаналитическую перспективу — взгляд на группу в целом как на функционирующее образование. Напряжение испытывали мы, а не пациенты. Именно наш взгляд постоянно переключался с индивида на группу и обратно, с прошлого на настоящее, с интрапсихического на трансперсональное, с осмысления индивидуальной психопатологии на осмысление групповой психопатологии.

Психоаналитическая ситуация создаёт свою особую феноменологию внутри рамки, отделяющей её от реальности внешнего мира. В основе этой ситуации лежит своеобразная иллюзия замкнутости и обращённости внутрь, которая постепенно способствует развитию регрессивного переноса, достигающего своей кульминации в искусственно созданном заболевании. Обычный перенос, возникающий между людьми в повседневной жизни, по большей части остаётся незамеченным, хотя время от времени можно услышать, как рассерженная жена говорит мужу: «Пожалуйста, не обращайся со мной так, словно я твоя мать. Я не твоя мать». К сожалению, это не является мутативная[1] интерпретацией в понимании Стрейчи и, как правило, лишь вызывает у мужа сильное возмущение. Переносы могут возникать и между детьми и их родителями, особенно когда родители начинают занимать терапевтическую позицию по отношению к своим детям, что иногда они чувствуют себя вынужденными делать, стремясь загладить причинённый детям вред или восполнить недостаток эмоционального внимания. Родители, имеющие профессиональную психотерапевтическую подготовку, особенно часто допускают подобные ошибки.

Фулкс различал T и t[2], считая групповую аналитическую группу, по существу, группой переноса, которая способствовала передаче бессознательных фантазий между её участниками. Таким образом, и t, и T были неотъемлемой частью группового процесса, который вели групповые аналитические психотерапевты, но тут возникал особый вопрос: насколько велико было T? Не превышало ли оно по своему масштабу проявления плавающего переноса, или оно было достаточно велико, чтобы его можно было считать неврозом переноса, кристаллизующимся у одного из участников, или же оно было ещё больше и вовлекало в невроз переноса всю группу? (Такие профессиональные размышления знакомы мне как детскому психоаналитику, поскольку со времён первых психоанализов в Вене мы спорим о том, с t какой величины способен справиться незрелый психический аппарат ребёнка.)

Нет сомнения в том, что групповая динамика обычно более оживлённа, чем та, с которой приходится сталкиваться в индивидуальной психотерапии или психоанализе. В обеих ситуациях, индивидуальной и групповой, уровень коммуникации колеблется в зависимости от уровня переноса, стадии лечения и степени сопротивления. Однако, поскольку в группе тело в большей степени открыто взглядам окружающих, оно само, как правило, играет весьма активную роль. Я также убеждён, что Фоулкс прав в своём проницательном наблюдении: в группе эго испытывает бо́льшую нагрузку, чем в индивидуальной ситуации, поскольку ему приходится поспевать за калейдоскопической чередой трансакций. Самость более уязвима для нарциссических травм и оскорблений, чем в более щадящей диадической обстановке.

Хотя ведущий группы рассматривает происходящее с двух точек зрения, его интерпретации неизменно обращены к группе в целом, и это был первый и наиболее прочно усвоенный мной урок групповой терапии, который я получил от Фоулкса и который сам он усвоил от Фоулкса. Часто говорят, что невроз переноса в психоанализе в определённой степени культивируется самим аналитиком, хотя большинство специалистов считают, что он возникает спонтанно. Возможно, в некоторой степени верно и обратное: отсутствие невроза переноса нередко можно объяснить определёнными характерными формами контрпереноса у терапевта. Групповые интерпретации, систематически используемые группаналитиком, могут оказывать поразительное воздействие, способствуя превращению группы в подлинную группу — её «огрупплению» (прошу прощения за это словесное изобретение, родившееся по ту сторону Атлантики).

Думаю, нельзя утверждать, хотя многие мои коллеги в Америке безоговорочно заявили бы это, что группа предоставляет пациенту два вида терапии по цене одного! Время от времени он получает индивидуальную психотерапию или даже толику психоанализа и одновременно получает существенный бонус в виде группового лечения. Здесь я должен сделать одну оговорку. Фоулкс, как и Фрейд, неустанно отстаивал созданную им самим форму терапии, но, в отличие от Фрейда, был склонен переоценивать возможности группы. С возрастом интерес Фрейда к психоанализу как к несравненному инструменту исследования психики индивида усиливался, а его вера в терапевтическую силу психоанализа постепенно ослабевала. Я процитирую то, что Фоулкс сказал по этому поводу:

«В целом групповая ситуация, по-видимому, представляет собой самое мощное из известных нам терапевтических средств. Полагаю, она будет всё чаще становиться обычным психотерапевтическим подходом, из которого будет выделяться индивидуальное лечение для особых состояний, типов личности или целей. Психоанализ, например, всегда останется методом выбора для глубокой и детальной проработки инфантильного невроза, личного невроза переноса в условиях регрессии. С другой стороны, при сопоставимых обстоятельствах групповой анализ не менее интенсивен, чем психоанализ, а в некоторых отношениях даже более интенсивен». (1965)

Это весьма смелое утверждение, однако подтверждающих его данных далеко не так много, и оно в большей степени опирается на личную убеждённость. Помню, как в те времена, когда детский психоанализ считали не более чем прикладным психоанализом, госпожа Кляйн постоянно повторяла, что детский психоанализ не только является психоанализом в той же мере, что и психоанализ взрослых, не только столь же способен вызывать невроз переноса, но и превосходит его по глубине. Исходя из собственного опыта, я должен сказать, что, несмотря на сильную приверженность этим направлениям, которая склоняла меня к подобным выводам, я не обнаружил, чтобы детский психоанализ был глубже психоанализа взрослых или чтобы группанализ был интенсивнее индивидуального психоанализа. Однако я могу утверждать, что группаналитическая психотерапия предоставляет нам несравненный инструмент для понимания групповой психики, или психологии индивида в групповой ситуации. Феноменология, которую она порождает, столь же захватывающа, как и всё, с чем мы сталкиваемся в психоанализе: зеркальные реакции, персонификации, принятие чужих личин, резонансы, разыгрывание ролей и драматизации. В настоящее время группанализ значительно уступает психоанализу в теоретическом отношении, и ему ещё предстоит выстроить более основательную теоретическую надстройку на основе процессов коммуникации, отзеркаливания, конфигурации и перевода (группового эквивалента того, что Фоулкс называет «превращением бессознательного в сознательное»).

Что касается меня, то, опять же, в психоаналитической ситуации я ощущаю более тесный контакт с бессознательным и с бессознательной фантазией, чем в групповой ситуации, и, по моему опыту, в кругу группы труднее добраться до бессознательных фантазий, особенно глубинных, деструктивных, параноидных и депрессивных, настолько, чтобы с ними можно было работать терапевтически. Необходимо также постоянно помнить, что антитерапевтические процессы ещё более склонны проявляться в группах, чем в индивидуальной терапии, поскольку контрперенос терапевта сильнее, а садизм и зависть участников группы не сдерживаются никакими аналитическими соображениями. Утверждается, что эти антитерапевтические меры со временем могут стать терапевтическими, если пациенты выдержат их и станут «реалистически закалёнными», однако следует помнить, что в групповом кругу много уязвимых участников, чья самооценка поддерживается в неустойчивом равновесии и чья чувствительность почти обнажена.

Я действительно не считаю, что мне когда-либо удавалось осуществить „психоанализ группы“ по методу Вольфа[3], даже когда я анализировал одну и ту же группу на протяжении семи-восьми лет. Сама эта идея всегда казалась мне странной и внутренне противоречивой. Я испытываю сильное неприятие подобных упрощённых экстраполяций, особенно когда они содержат в себе внутренние противоречия. Для нас, занимающихся группаналитической психотерапией, чрезвычайно важно продолжать создавать собственную метатеорию, а не заимствовать без разбора идеи из смежных терапевтических подходов, совершенно не соответствующих контексту нашей работы.

Позвольте мне сказать несколько слов о будущем группоаналитического круга и о том, как он может развиваться с течением времени. В истории терапевтических наук время от времени внезапно появляются ключевые слова, которые озаряют интеллектуальный ландшафт. Два из этих слов, имеющих особое значение и ставших основой метапсихологии, — процесс, структура и рамка. И процесс, и структура имеют временные значения и заключены в пределах поля с особыми границами. Пространственно-временные аспекты этого поля обладают определёнными свойствами, которые своеобразно отличают его от остального мира. Процесс и структура совместно порождают содержание, которое можно описать как истории, рассказываемые пациентами в индивидуальной и групповой ситуации, или как передаваемые ими невербальные сообщения.

Процесс — динамическое явление, пребывающее в состоянии непрерывного изменения и характеризующееся спонтанностью, свободой, переживанием, конфликтом и движением. Процесс передаёт ощущение жизни, так что при чтении записей о ходе группового сеанса возникает почти такое чувство, будто сам в нём участвуешь. Он живой, увлекательный и интересный, и многие терапевты по преимуществу являются сторонниками процессуального подхода, мыслят в категориях процесса и говорят на языке процесса. Время от времени они расчленяют процесс на сегменты и создают события, а система событий обозначается общим термином «содержание».

Структурный подход, с другой стороны, в настоящее время представляет собой всемирное движение, охватывающее психолингвистику, психоанализ, литературу, антропологию и политику. Структура относительно статична, но ее большое преимущество состоит в том, что она позволяет формулировать теорию, развивать эпистемологию, обретать инсайт и понимание и совершенствовать научный язык. Многие психоаналитики являются преимущественно структуралистами и мыслят в терминах межсистемных и внутрисистемных конфликтов в рамках особого аппарата. Структуралистам необходимо знать, где они находятся в каждый данный момент и каковы условия окружающей их среды. Многие психотерапевты, подобно Фрейду, начинают как сторонники процессуального подхода и постепенно становятся структуралистами, а иногда сохраняют равновесие между двумя подходами. С возрастом, по мере накопления опыта и роста мастерства, возникает потребность в структуре, тогда как молодой психотерапевт беззаботно парит на крыльях процесса. Остается спорным вопрос о том, являются ли сторонники процессуального подхода лучшими психотерапевтами, а структуралисты — лучшими теоретиками.

И вновь возникает ощущение, что перед нами две культуры: крайние сторонники процессуального подхода нередко чувствуют себя отчуждёнными от структуралистов и считают их менее динамичными и менее близкими к самой сути существования. Терапевты обсессивного склада тяготеют к структуре, тогда как истерики чувствуют себя свободнее, когда в центре внимания находится процесс. Фрейд чувствовал необходимость выстроить модель индивидуальной психики, используя для этого групповую психологию. Групповые психотерапевты должны создать структурную модель, которая отвечала бы как интрапсихическим, так и экстрапсихическим потребностям группы. Нам недостаточно говорить о «групповой психике», «групповом Я» или «групповом Сверх-Я», поскольку все эти понятия украдены у более молодой психологии. Нам настоятельно необходимо разработать собственную метапсихологию и подкрепить её добротной теорией. Кроме того, нам нужно рассматривать группу в её развитии, наблюдая, как разворачивается её история и как вырисовываются отдельные стадии, хотя я готов признать, что здесь, возможно, сказывается моя профессиональная предвзятость. Мы с Фоулксом говорили об историке группы — её участнике, который вёл групповой архив и напоминал нам о годовщинах, прежних событиях, изменениях и травмах. Групповой аналитик, как и психоаналитик, должен носить в себе историю своих пациентов, и время от времени ему может понадобиться реконструировать ранний групповой опыт участников — первичные семейные группы, группы латентного периода, ранние гетеросексуальные группы, гомосексуальные группы, подростковые группы и т. д.

В психоанализе говорят о реструктурировании: в какой мере тот же термин применим к групповому анализу? Наблюдаем ли мы реструктурирование отдельных участников как индивидов или же реструктурирование их поведения в группе либо поведения группы в целом? Многие психоаналитики, с которыми я обсуждал этот вопрос, крайне сомневаются в том, что в личности может произойти какое-либо реструктурирование без содействия регрессивного невроза переноса, который, по их убеждению, не может возникнуть в группе. И Фоулкс, и я наблюдали и описывали, как у участника группы спонтанно развивалось состояние, по существу представляющее собой невроз переноса. В моём случае оказалось, что я не мог воспользоваться этим, не оставив без внимания остальных участников группы. В любом случае такое реструктурирование касается индивидуальной психоаналитической структуры, а не той структуры, которую мы надеемся со временем увидеть в процессе её формирования в групповой аналитической психотерапии.

Возможно, стоит взять за образец работу Леви-Стросса, изящно разработавшего структурную систему родства, и, быть может, взяв за образец работы Хомского, удастся разработать структуру явных и латентных коммуникаций, происходящих в группах.

Позвольте мне сказать несколько слов о достижениях в области терапевтического метода в групп-аналитических группах. Создав среду, которая, так сказать, «заключена в скобки», если воспользоваться термином Гуссерля, — промежуточную область между миром повседневности и бесплотным состоянием сновидений и фантазий, — и установив атмосферу, в которой нет угрозы, осуждения или последствий, но которая прежде всего творчески способствует терапии, что мы можем сказать о лечебных факторах, начинающих действовать внутри групповой матрицы?

Прежде всего, мне хотелось бы рассматривать группу как творческую матрицу с бессознательными и предсознательными компонентами, в которой переплетаются первичные процессы, зрительные стимулы, сочетания рационального и иррационального, реализма и ирреализма, а за прогрессиями следуют регрессии. В этих условиях у психотерапевтов нередко может возникать ощущение, что ответы на их многочисленные клинические вопросы лежат где-то внутри группы, но добраться до них трудно, не проработав сначала сами вопросы. (Это напоминает высказывание Гаусса[4]: «Решения у меня уже давно есть, но я не знаю, как к ним прийти».) Для пациента, проходящего терапию, как и для человека в жизни, трудность чаще заключается в самом пути, а не в достижении цели[5].

По-видимому, творческий процесс в группаналитическом круге запускается благодаря его открытости и атмосфере отсутствия ожиданий, напоминающей пьесы Беккета, в которых нет ни сюжета, ни начала, ни конца, ни смысла — или же присутствует некий сверхсмысл. Я часто думал об этом как о свободном от заранее заданной программы вызове, который бросает нам чистый белый лист бумаги. В начале XIX века Людвиг Бёрне дал поразительный совет тем, кто хотел стать самобытным писателем: им следовало три дня просидеть перед несколькими листами бумаги и без всякой фальши или лицемерия записывать всё, что приходило им в голову, — о женщинах, войне, литературе, преступлениях или обиде на власть, — и они удивились бы тому, какие новые и неожиданные мысли начали бы всплывать. Семьдесят лет спустя Фрейд предложил своим пациентам делать то же самое, и самые разные мысли действительно начали всплывать на поверхность. Неудивительно, что Фоулкс, будучи психоаналитиком, метафорически поместил такой же чистый лист бумаги внутрь группового круга, тем самым негласно разрешив участникам свободно и регрессивно разыгрывать спонтанно возникающие у них идеи. Пространство внутри круга становится проективным экраном, площадкой для освоения элементарных взаимодействий, промежуточным переходным и игровым пространством в понимании Винникотта, а также местом повседневного творчества.

Как только группа начинает работать, возникает целый ряд реакций и взаимодействий, механизмов и стратегий, чувств и фантазий, а также загадочных пауз молчания, посредством которых осуществляется общение. Трудно составить перечень многочисленных идентификаций, которые начинают возникать и которые можно обозначить как трансмутирующие, эмпатические, проективные, обусловленные внушением, контрпереносные, подражательные и т. д. Возникают идентификации с агрессорами, с теми, кто подвергается нападению, с уязвимыми членами группы, а также с теми её членами, которые в данный момент действуют в садистическом или мазохистическом ключе.

Как и в индивидуальной психотерапии, понимание группового процесса можно углубить, прослеживая циркуляцию аффектов по мере того, как они резонируют внутри круга. Хорошо известны циклы, в которых за отступлениями от темы следуют страх возмездия, чувство вины, попытки репарации, депрессия, ярость, а затем — вновь нападение: за попытками эротического сближения следуют отпор, стыд, уход в себя, эротические фантазии, возбуждение и новые признания в страсти.

Анализ защит в группах не является стандартной или систематической процедурой, но с первоначальными сопротивлениями и осознанными высказываниями терапевт работает во многом так же, как и в индивидуальном случае. Из-за числа участников работа с сопротивлениями переноса или характерологическими сопротивлениями строится более или менее ситуативно, и эти сопротивления, как и в индивидуальном случае, может потребоваться интерпретировать снова и снова, но преимущественно для группы в целом, а не для какого-либо отдельного её участника. Одним из наиболее заметных сопротивлений, как и при любом лечении, является сопротивление изменениям, и его можно обнаружить не только у отдельного участника, но и в группе в целом и даже у самого терапевта. В действительности терапевту необходимо проводить свою «аналитическую гигиену» (Гловер) даже в большей степени, чем в ситуации индивидуального психоанализа.

Другие трансакции, которые я сам наблюдал и которые представляли для меня особый профессиональный интерес, связаны с определёнными комплементарными взаимодействиями между членами группы, при которых один отвечает другому таким образом, что возникает целостная реакция. После нескольких таких случаев групповое сознание в целом становится более восприимчивым к их появлению и повторному возникновению, и группа может вмешаться, чтобы разорвать цикл. К таким комплементарным трансакциям относятся вуайеризм и эксгибиционизм, садизм и мазохизм, доминирование и подчинённость, депрессия и приподнятое настроение, прогрессия и регрессия, а также гетеросексуальность и гомосексуальность.

На начальном этапе работы группы, прежде чем она утвердится в качестве эффективного терапевтического инструмента, основное бремя терапии ложится на плечи терапевтов. В этот начальный период задача терапевта состоит в том, чтобы психологически «инкапсулировать» группу внутри круга, так чтобы терапевтическая жизнь её участников протекала в его пределах, повысить психологическую восприимчивость группы к внутренним переживаниям, мыслям, чувствам, фантазиям и сновидениям и дать ей образец терапевтической позиции, существенными составляющими которой являются терпимость к новому и тревожащему материалу, внимание к тому, что говорится, сосредоточенность на жизни группы, отсутствие тревоги при столкновении с проявлениями сексуальности и агрессии, спонтанность во взаимодействиях и, прежде всего, способность сохранять равновесие, даже когда группа испытывает серьёзные затруднения или находится в состоянии брожения. Время от времени на начальном этапе он может обращаться к более глубоким пластам чувств и фантазий, чтобы раскрыть перед группой её собственные скрытые качества и ресурсы. Сам я в группе склонен по возможности оставаться в свободно парящем предсознательном состоянии, словно бы паря над группой и будучи готовым эмпатически откликнуться на то, что в ней возникает. В этом состоянии я внимательно наблюдаю за собой, за отдельными участниками и за группой в целом. Когда группа успешно продвигается и я с ней сонастроен, должен признаться, что испытываю некоторое очарование разворачивающимся творческим процессом. Внимание к групповому процессу позволяет терапевту уловить подходящие моменты для вмешательства. Если перефразировать Пастера: «Терапевтическая возможность открывается подготовленному уму».

В Америке большое значение придавалось контрпереносным реакциям терапевтов и котерапевтов как полезным инструментам групповой терапии, и в некоторых случаях, несомненно, эти техники работы с контрпереносом оказываются немногим лучше, чем возможность для отыгрывания со стороны самих терапевтов. Однако при избирательном применении и под эгидой эмпатии этот метод может улучшить взаимоотношения между терапевтом и группой и усилить реакции переноса.

В некоторых психоаналитических кругах Америки самость почти вытеснила эго, а некоторые психоаналитики, например Гедо, сделали психологию самости главной движущей силой психоаналитического процесса. Групповые терапевты, в свою очередь, начинают уделять особое внимание проявлениям нарциссизма в группе, регуляции самооценки, становлению идентичности индивида, идеализирующему и зеркальному переносам, описанным Кохутом. Печально признать, что во всём этом групповые терапевты не проложили собственного пути, а пошли по пути, указанному психоанализом.

Мой особый терапевтический интерес в группаналитическом круге связан с тем, как участники играют, — не в понимании Берна, а в понимании Винникотта (из статьи доктора Пайнса я заметил, что идеи Винникотта начали проникать в Институт группанализа, и я этому очень рад). Я полностью согласен с ним в том, что для понимания процессов, происходящих в группе, нам необходимы представления о пространстве, переходных феноменах и игре. Когда я впервые вхожу в группу, я всегда ощущаю групповую ситуацию как потенциальное пространство между группой и мной. Иногда это пространство кажется мне широко открытым и угрожающим (как сказал бы Балинт, в окнофильном[6] смысле), а иногда — очень дружелюбным, наполненным всем тем хорошим, что участники в определённые моменты привносят в него. В такие моменты мой внутренний образ скорее материнский, чем отцовский, и я чувствую в себе потребность накормить группу. Порой я испытываю нарциссическую обиду, когда группа извергает обратно эту хорошую пищу. Иногда, как и в детском психоанализе, я получаю удовольствие от игры группы, особенно когда она творческая, непринуждённая и участники способны свободно выражать свои мысли. Вновь принимая на себя роль материнского имаго[7], я люблю представлять группаналитический круг как хорошее место, куда приятно приходить, особенно когда внешний мир утомляет, порождает конфликты, провоцирует, раздражает и тревожит. Как и следовало ожидать, участники группы нередко пытаются превратить это хорошее место в плохое, где они могут плеваться, извергать рвоту и испражняться, получая полное регрессивное удовлетворение. Мне хочется, чтобы групповой круг был местом, где каждый может чувствовать себя как дома и где и хорошее, и плохое в равной мере могут быть приняты и рассмотрены в ходе терапевтической работы.

Со всех этих точек зрения перед группой в самом начале её работы стоит огромная задача: участникам необходимо принять друг друга и сформировать внутренние репрезентации, или бессознательную группу, которая в дальнейшем формируется в ходе работы в группе; самой же группе необходимо выработать собственную историю, терапевтические навыки, способности к зеркальному отражению и свою матрицу — термин, введённый Фоулксом.

Наконец, сидя в кругу, я часто поражаюсь тому разнообразию, которое обнаруживается в когнитивной сфере: если группа не подобрана очень тщательно, она может оказаться весьма неоднородной, или же воображение участников может работать совершенно по-разному — дивергентно или конвергентно, преимущественно интуитивно, конкретно или весьма абстрактно. Из-за всех этих способов мышления трансакции порой становятся запутанными, и участникам группы может не удаваться достучаться друг до друга без значительной взаимной помощи. Несомненно, на начальном этапе групповой терапии многое остается непонятным. Сама лексика может ограничивать понимание у разных участников, пока они не начнут осознавать, что язык в группе предназначен для общения. На шкале психосексуального развития участники могут быть фиксированы на разных уровнях — на оральной, анальной, фаллической или генитальной стадии, — и, поскольку эти стадии определяют организацию их ядерных бессознательных фантазий, участники могут испытывать существенные трудности с эмпатией друг к другу. На шкале психосоциального развития, охватывающей более поздние этапы, одни могут пытаться справиться с проблемой автономии, другие — найти серьезную работу, приносящую удовлетворение, третьи — выработать для себя четко очерченные роли и идентичности, а четвертые — выстроить близкие, доверительные отношения, которые прежде были для них невозможны. В целом для человека, ориентированного на детей, каким являюсь я, группоаналитический круг дает замечательную картину мира развития и трансакций в действии. Стоит лишь добавить классовые и этнические факторы, и картина в целом станет еще сложнее.

Окружающая сеть

Из всех идей Фоулкса, которые очаровывали, интриговали и занимали меня, именно его теория сети, хотя она и не была разработана до конца и была не слишком хорошо продумана, оказала значительное влияние на мою собственную исследовательскую работу. Я помню то время, когда эта идея только начала его интересовать и мы обсуждали возможность разработки проекта (который, как мы надеялись, будет финансироваться из американских источников), позволившего бы нам изучить очевидный и неоспоримый факт: каждый индивид является частью психосоциальной сети, иерархически упорядоченной и устроенной так, что общение и контакты происходят по определённым каналам. Как и Фоулкс, за последние два десятилетия я пришёл к убеждению (и это особенно верно в отношении ребёнка), что то, как пациент представляет себя нам, — симптом нарушения, затрагивающего целую сеть обстоятельств и людей. Как выразился Фоулкс:

Именно эта сеть взаимодействующих обстоятельств и людей является реальным полем действия эффективной и радикальной терапии.

Проблема, с которой мы столкнулись, заключалась в том, как терапевтически проследить всю сеть отношений во всех её разветвлениях. Социальные сети уже исследовались социологами, и распространённость психопатологии в пределах определённого социального окружения была количественно оценена, так что благодаря работам Поста и других исследователей мы знаем, что «рыбак рыбака видит издалека», особенно когда речь идёт о психопатологии. Чтобы охватить всю сеть целиком, нам потребовалось бы организовать несколько уровней терапии, расходящихся веером от одного человека, например: ребёнок посещает терапевта в детской психологической консультации; его родители встречаются с социальным работником; семья в целом проходит лечение у семейного терапевта; групповой терапевт ведёт группу родственников, причём младшие члены семьи включаются в одну группу, а старшие — в другую; родители и их наиболее близкие друзья также участвуют в отдельной группе. Таким образом возникла бы взаимопереплетающаяся система различных форм терапии с участием множества людей.

Когда я был в Лондоне, я посещал стационарное отделение в качестве консультанта. Это было время, когда мой интерес к групповому анализу достигал наивысшей точки, когда мой терапевтический энтузиазм был самым пылким, когда моя юношеская неопытность была наибольшей и когда моя вера в «лечение разговором» была абсолютной. Я верил, что могу создать работающую групповую ситуацию для группового анализа, в которой участники могли бы общаться друг с другом, не только с самими детьми, но и с людьми из их сетей общения. Для меня в то время учреждение было не учреждением, а совокупностью взаимосвязанных группоаналитических кругов, состоявших из учителей, терапевтов, администраторов, горничных, поваров, уборщиков и садовников, и я наблюдал, как дети с ощущением комфорта или дискомфорта переходили из одной части сети в другую: им подавали еду, им выдавали бельё, они сплетничали на кухне, учились в классе, их призывали к порядку в кабинете администрации, им выслушивали грудную клетку стетоскопом или они проходили формальную группоаналитическую терапию.

Моя цель, когда я организовывал учреждение как группаналитический круг внутри окружающей его сети отношений, заключалась в том, чтобы сделать скрытую жизнь сообщества более явной, превратить коллективное бессознательное в более осознаваемое, выявлять очаги нарушений до того, как они проявятся неожиданно и выйдут из-под контроля, и в целом получить возможность наблюдать за психосоциальной средой во всей её полноте. Если бы в то время я был способен глубоко исследовать собственные бессознательные фантазии, то, возможно, обнаружил бы у себя различные проявления комплекса Бога (Джонс) со всеми присущими ему нарциссизмом, всемогуществом и всеведением. Однако в состоянии моей относительной наивности эта система работала очень хорошо. Благодаря взаимосвязанности групп — групп сотрудников, групп детей, совместных групп сотрудников и детей, групп родителей и административных групп — я обнаружил, что, когда в сообществе возникали нарушения, связанные с межличностными трудностями, микроанализ группы и макроанализ сети довольно быстро позволяли мне определить, где именно возникло нарушение, на каком уровне оно проявлялось, каково было его содержание, масштаб, интенсивность и структура (под структурой я подразумевал динамическую межличностную конфигурацию взаимосвязанных участников).

Применялись две процедуры: конфигурационный анализ, который помогал определить характер и масштаб тревожащего взаимодействия, выявить подпитывавшие его коммуникации и установить местоположение эпицентра. Вторая процедура была связана с ранней версией того, что французский математик доктор Рене Том к настоящему времени развил в «теорию катастроф». Эта теория пытается показать, как череда непрерывно происходящих событий, таких как регулярные жалобы в учреждении, постепенно усиливает напряжение у находящихся в нём людей, что отражается в таких простых явлениях, как лёгкие недомогания, мелкие проступки, неожиданные побеги и эпизоды «массовой истерии», причём эти симптомы стресса и напряжения проявлялись вдоль некоей чётко очерченной линии разлома. В результате возможна внезапная вспышка массового неповиновения (а в случае глухих толчков, вызванных движением континентов, — землетрясения). Если тщательно протоколировать всё происходящее в группе, можно различить резкие перемены в её атмосфере.

В моём учреждении один из сотрудников шлёпнул ребёнка. Это вызвало бурное возмущение администрации, и сотрудника немедленно перевели из отделения. В смешанной группе детей обсуждение этого случая заняло целое занятие. Дети были возмущены случившимся. Они хотели, чтобы я занял чью-нибудь сторону и высказал своё мнение. Считаю ли я допустимым шлёпать детей? Я сказал, что сам детей не шлёпаю, но многие родители это делают и считают, что поступают правильно. Я спросил детей, что они об этом думают, и все до единого высказались против. Детей ни в коем случае нельзя шлёпать, потому что им больно. Я указал, что именно этого родители и добиваются; но тут один из детей заметил, что часто бывает хуже, когда тебя ругают. «Это, — сказала другая девочка, — только потому, что у нас с психикой что-то не так: от этого мы такие чувствительные». Она возражала против того, что ребёнка шлёпнули по попе: это было очень унизительно. «Они думают, что с ребёнком можно обращаться как угодно. Мистер П. побил Джона только потому, что тот дразнил его тем, что он целовался с миссис Икс». Это был первый намёк на то, что дети знали больше, чем до сих пор рассказывали. Когда их спросили о поцелуе, выяснилось, что они поддержали Джона, потому что не любили мистера П. На последовавшем затем занятии группы сотрудников её участники тоже были крайне возмущены случившимся, особенно тем, что мистера П. перевели. Мальчик давно сам напрашивался, говорили они; он был настоящим смутьяном, вовсе не дезадаптированным ребёнком, а простым симулянтом. Они тоже пытались склонить меня на свою сторону: считаю ли я справедливым, что сотрудника переводят, даже не выслушав его, только за то, что он ударил плохого мальчишку, который употребил очень грязное слово в адрес миссис Икс? Когда я спросил, что это было за слово, миссис Икс покраснела и сказала, что предпочла бы, чтобы об этом забыли. (Как я узнал позднее, это было слово «проститутка».) Вскоре после этого на занятии группы матерей мать мальчика сказала мне: «Я слышала, что его ударил кто-то из сотрудников; я вполне понимаю почему: он и вправду ужасно любит провоцировать. Незадолго до того, как он поступил сюда, я его шлёпнула, а он сказал, что расскажет отцу, будто застал меня за поцелуями с молочником. Мне пришлось дать ему полкроны, хотя это была чистая выдумка. Я знала, до чего подозрителен мой муж». Таким образом, на тот момент выходило, что ребёнок прибег к той же угрозе в случае с медбратом, когда получил шлепок, что и в случае с матерью, когда получил полкроны; что он, не видя никакого дыма, заключил, что есть огонь, а затем выдумал дым (так ли было и в случае с матерью?); и что дети знали, что это неправда, но хотели навлечь неприятности на сотрудника, которого не любили. Некоторое время спустя, на заключительном занятии смешанной группы сотрудников и детей, мальчик признался сотрудникам, что выдумал эту историю, а когда они спросили его, зачем он это сделал, ответил: «Я воображал, что они этим занимаются. Когда я только сюда попал, я представлял себе, что все мужчины и женщины здесь занимаются друг с другом сексом, и не мог выбросить это из головы. Я думал, что миссис Икс не следует заниматься такими вещами, потому что у неё есть дети». Этот эпизод показывает, сколько бессознательных и предсознательных знаний друг о друге накапливают участники сети.

Попутно замечу: очевидно, что и тогда, и теперь я вёл групп-аналитические группы детей, начиная с латентного периода, так же, как группы взрослых. Дети реагируют, проявляют интерес друг к другу, вступают в контакт, взаимодействуют, общаются, формируют отношения, становятся взаимозависимыми и выстраивают, по Фоулксу, «систему обратной связи». В группах мы занимаемся основами межличностной заботы, контакта и общения, а также их изменением в рамках группы. Я склонен проводить терапию детской группы как единого целого и исходить из того, что при этом терапию получают и отдельные её участники; я обнаруживаю здесь столько же проявлений переноса, как T, так и t, и столько же смещений прежних реакций в терапевтическую ситуацию, сколько и в группе взрослых. —

Похоже, нередко продолжаются всё те же теоретические споры: равнозначен ли психоанализ детей психоанализу взрослых? Равнозначен ли групповой анализ с детьми групповому анализу со взрослыми? По мере того как я взрослел, становился старше и набирался опыта, я стал проводить всё меньше различий между людьми на разных этапах жизненного цикла: пожилые люди своей алчностью и фрустрациями напоминают мне младенцев; подростки бывают столь же негативистичны, как и малыши, а взрослые мужчины и женщины порой ведут себя совсем как подростки (по крайней мере, в Америке, где преклонение перед молодостью нужно увидеть своими глазами, чтобы в него поверить).

Внутри сети часто можно наблюдать, как улучшения на одном участке приводят к ухудшениям на другом; как преодоление зависимостей усиливает авторитаризм; как слухи и подозрительность, исходящие из круга, проникают в сеть, и наоборот; как группоаналитические переносы вновь актуализируют все амбивалентности, депрессии и зависимости доэдипова периода, а порой и отдельные составляющие вытесненного эдипова конфликта; как воздействие сети сказывается в группе и как группа влияет на сеть.

Заключение

Я начал это выступление с воспоминаний о многих летних днях, проведённых с Майклом Фоулксом. Теперь, в заключение, мне вспоминается одно из самых любимых эссе Фрейда — «О бренности». Как вы помните, в нём шла речь о беседе Фрейда с молодым поэтом, предположительно Рильке, о красоте летнего пейзажа, которая вызывала у поэта уныние, хотя он и мог оценить её. Фрейд, за которым, как известно, закрепилась репутация закоренелого пессимиста, оспаривал необходимость пессимизма: для него красота была источником наслаждения. Однако Фрейд не был бы Фрейдом, если бы оставил дело на этом, и, поразмыслив над ним с аналитической точки зрения, он пришёл к выводу, что поэт защищался от процесса скорби и связанной с ним боли.

Мне тоже пришлось смириться с тем, что в летние дни в Хэмпстеде больше не будет ни группоаналитических дискуссий, ни обсуждений сети, что основатель движения больше не будет предвосхищать будущее этого движения, его теории и техники. Поначалу я, подобно Рильке, ощущал уродство, скрытое за улыбающимся лицом бытия. Но скорбь подходит к концу, жизнь идёт своим чередом, групповые институты и общества растут, а молодые неизменно приходят, чтобы взять на себя свою долю ноши. Смерть лидера — время для скорби, для переосмысления, для реорганизации, но не для катастрофы. Как выразился Фрейд:

Когда траур закончится, окажется, что наше высокое мнение о богатствах цивилизации нисколько не изменилось оттого, что мы обнаружили их хрупкость. Мы отстроим всё заново и прочнее, чем прежде.

Это же послание Майкл Фоулкс передал бы и своим преемникам.

Э. Джеймс Энтони

[1] Пер: Мутативная интерпретация (mutative interpretation) — понятие, введённое британским психоаналитиком Джеймсом Стрейчи (James Strachey) в 1934 году в статье The Nature of the Therapeutic Action of Psycho-Analysis («Природа терапевтического действия психоанализа»). Это интерпретация, которая не просто помогает пациенту осознать бессознательный конфликт, но и приводит к реальному изменению его внутреннего психического устройства, прежде всего к изменению отношений между Я и Сверх-Я.

[2] Пер: В терминологии Фоулкса T и t обозначают две формы переноса в группаналитической психотерапии. T — перенос на группового аналитика, или ведущего группы. Он близок к переносу в индивидуальном психоанализе, когда аналитик становится объектом бессознательных чувств, ожиданий и фантазий пациента. t — переносы между участниками группы. Бессознательные чувства и фантазии, связанные с фигурами из прошлого, переносятся на других членов группы, а не только на аналитика.

[3] Пер: Александр Вольф вместе с Эмануэлем Шварцем разработал подход, известный как «психоанализ в группах». В нём использовались классические психоаналитические методы: свободные ассоциации, интерпретация сновидений, анализ сопротивления и переноса.

[4] Пер: Карл Фридрих Гаусс (Carl Friedrich Gauss, 1777–1855) — немецкий математик, астроном и физик, один из величайших математиков в истории науки. Его иногда называют «королём математиков».

[5] Пер: Здесь подчёркивается, что терапевтическое изменение происходит не столько благодаря найденному ответу, сколько благодаря процессу его поиска и проработки.

[6] Пер: Окнофильный (от англ. ocnophilic) — термин, введённый психоаналитиком Майклом Балинтом (Michael Balint). Он происходит от греческих слов, связанных с нерешительностью, страхом и стремлением держаться за что-либо. Балинт описал два противоположных способа переживания пространства и отношений с объектами:

- Окнофилия (ocnophilia) — стремление к близости, привязанности и удерживанию объекта. Человек воспринимает пространство между объектами как пугающее и небезопасное, а сами объекты — как источник защиты и надёжности. Ему важно иметь возможность за что-то или за кого-то держаться.

- Филобатизм (philobatism) — противоположная тенденция: человек чувствует себя свободно и безопасно в открытом пространстве, тогда как объекты воспринимаются как препятствия или потенциальная угроза.

[7] Пер: Материнское имаго (maternal imago) — психоаналитическое понятие, обозначающее бессознательный внутренний образ матери, сформировавшийся на основе ранних отношений с ней, детских переживаний, фантазий и желаний. Термин имаго  связан прежде всего с работами Карла Густава Юнга, а позднее получил широкое распространение в психоанализе.

К оглавлению